Девиз

Слава Україні! Героям Слава!
Ярлыки

Ефремов_Таис Афинская (Части 7-12)



Исторические

ИВАН АНТОНОВИЧ ЕФРЕМОВ

ТАИС АФИНСКАЯ

Оглавление


Глава VII ПРОБУЖДЕНИЕ ГЕСИОНЫ
Глава VIII РЫЖИЙ ИНОХОДЕЦ
Глава IX У МАТЕРИ БОГОВ
Глава X ВОДЫ ЕВФРАТА
Глава XI РОК ПЕРСЕПОЛИСА
Глава XII НАСЛЕДНИКИ КРИТА



Глава VII ПРОБУЖДЕНИЕ ГЕСИОНЫ

Таис провела взаперти пять дней, никого не принимая. Она лежала, распростершись ничком в полумраке спальни, и допускала к себе только Гесиону, которая старалась заставить госпожу поесть. Дружба с фиванкой, крепнувшая исподволь, несмотря на нарочитое старание Гесионы держаться служанкой, теперь для одинокой и горюющей Таис усилилась внезапно подобно любви. По существу, Таис давно и крепко привязалась к «рожденной змеей». Трудно было не полюбить отважную, чистую и красивую дочь Беотии.
Таис вышла один раз вечером, чтобы дойти до храма Нейт. Там она узнала, что делосский философ и его ученик – поэт уехали в Элладу ещё до новолуния. Спартанцы уехали тоже. Мемфис, взбудораженный было тройным убийством, позабыл о нем в новых событиях и прежде всего – в ожидании Александра.
Таис наняла лошадь для Гесионы. Почти каждый день обе женщины ездили на далекие верховые прогулки. Таис дрессировала Салмаах. Гесиона никогда не думала, что возможны такие проделки и такое взаимное понимание всадницы и лошади. Таис спускалась по немыслимой круче на песчаных обрывах нильских берегов. Салмаах сползала, поджав передние ноги, а её всадница запрокидывалась назад, касаясь затылком крупа лошади, колени Таис сходились на высокой холке, а ступни крепко сжимали кобылу под грудью. Казалось, ещё мгновенье, и лошадь перевернется через голову и полетит вниз, ломая кости наездницы. На мольбы Гесионы Таис отвечала лишь полупечальной-полузадорной улыбкой, но в конце концов уступала, принимаясь за танцы. Она выбирала удобную ровную площадку. Гесиона привязывала своего коня, становилась у края площадки и начинала петь протяжную тессалийскую мелодию, сопровождая её ударами в небольшой бубен. Салмаах вначале упрямилась. Вдруг через несколько дней лошадь сразу уразумела, что от неё требуется. Чувство ритма у всех породистых лошадей врожденное, выработанное миллионом лет приспособления к правильному бегу. Без четкого ритма нельзя держать продолжительной рыси. Удары копыт хорошего бегуна должны быть подобны размеренному звону капель в клепсидре – водяных часах. Требование мерного ритма относится и к человеческому бегу, не только к танцу. Везде, где от живого тела требуется длительное напряжение и особенная выносливость.
Скоро Салмаах плясала под бубен Гесионы как заправская танцовщица, и немудрено – ведь ею управляла сама «четвертая Харита» Эллады. Возрождался архаический танец женщин на лошади – иппогиннес – по преданию, созданный амазонками. Легендарные женщины Термодонта исполняли этот танец на равнине Темискиры[10] на пафлагонском побережье Эвксинского Понта. Это всегда происходило в полнолуние – в дни эллотий в честь Артемис под ярким светом высокой луны. Ныне лишь изредка отважные тессалийки – профессиональные акробатки на лошадях – исполняют иппогиннес в Аттике или Спарте по особому приглашению богатых устроителей празднеств. В воссоздании иппогиннеса Таис находила забвение и заполняла пустоту жизни, с каждым днем не уменьшавшуюся, а, наоборот, ширившуюся. Для эллина нет веры в радостное загробное существование, каким наполняют скудность жизни народы иных вер, ожидая воздаяния и встреч с утраченными близкими там, по ту сторону смерти. Великолепное достоинство, с каким сыны и дочери Эллады встречают свой конец, основывается на чувстве выпитой полной чашей собственной жизни, горячей любви к земле и морю, телу и страсти, красоте и уму.
Необычная доблесть и физическое совершенство спартанцев, удивительная тонкая связь с морем у критян, изобретательность, предприимчивость и вечная жажда нового у афинян вошли в поговорки и прославились по всей ойкумене.
А сейчас у Таис не осталось ни полноты, ни радости. Её прежний задор угас, уступив место печали и серьёзным раздумьям о дальнейшем пути. Наступила очередь Гесионы размышлять о способе излечения душевной раны её госпожи и подруги. Она даже стала жалеть об отъезде таинственного учителя Таис, к которому так ревновала. Инстинктивно Гесиона чувствовала, что делосский философ ускорил бы «выздоровление» госпожи, тяжело раненной незримым оружием судьбы и богов. В то же время Гесиона женским чутьем предугадывала неизбежное возрождение Таис. Слишком много сил было в её молодом теле критянки, слишком много живого интереса ко всему на свете она унаследовала от афинских предков.
Давно упали воды великой реки. Нил стал прозрачным и медленным, как зимой. Таис делила время между Салмаах и узкой, легкой лодкой. Они катались втроем, все три молодые женщины дома – хозяйка, «рожденная змеей» и Клонария. Ни одному из становившихся всё более настойчивыми ухаживателей не ответила гетера. Гесиона вообще отвергала все мужские покушения, и только Клонария влюбилась в пожилого греческого купца. Он предлагал выкупить её у Таис, но рабыня сама отказалась, из боязни покинуть дом Таис, где она чувствовала себя в безопасности и привыкла к ласковому обращению. Таис призвала купца и заявила, что отдаст Клопарию без выкупа, но с условием заключения брака. Купец обещал подумать. Он был вдов, но между Родосом, откуда была Клонария, и его родной Лидией не было эпигамии. Однако ничто не препятствовало заключить особое соглашение на «взятие» Клонарии, и Таис решила настаивать. С домом приходилось расставаться. Его владелец захотел повысить и без того непосильную для одинокой гетеры плату. Только неопределенность положения в Египте накануне прихода Александра мешала хозяину переменить Таис на более богатых жильцов.
Гесиона беспокоилась. Одно за другим исчезали из большой шкатулки украшения госпожи. Даже в самые богатые периоды своей жизни Таис не признавала разгула и непомерного щегольства, однако не хотела и отказывать себе в привычном достатке. Её желания были скромными в сравнении с безудержной расточительностью других выдающихся гетер. Смерть Эгесихоры отняла половину её сердца, а гибель Менедема лишила любви и надежной опоры. Таис, как запнувшаяся на скаку лошадь, потеряла дорогу и вертелась в круге медленных дней, утратив желания, не видя смысла дальше жить в Египте и не зная, куда направиться, чтобы скорее заполнить душевную пустоту. Только скачки и головоломные трюки с Салмаах на время возвращали прежнюю Таис, с горящими щеками и блеском озорных и в то же время серьёзных глаз,- в той самой смеси вдохновенного достоинства и девичьего задора, которая придавала гетере её неотразимую привлекательность.
В дни «мертвых» – «тяжёлые дни» пианепсиона Таис впала в меланхолию, остро чувствуя, что прежний мир утрачен навсегда. Никогда более не вернется та безмятежная и спокойная жизнь, пронизанная ожиданием ещё лучшего, ещё более прекрасного, божественной уверенностью в своей красоте, здоровье, счастливой судьбе, какая бывает лишь в расцвете юности. Таис исполнилось двадцать три года – для эллинской женщины и даже для танцовщицы в возраст полного великолепия. И всё же казалось, что вместе с юностью уходит её прежняя красота, она утрачивает свои непобедимые чары без всякого желания испробовать их на ком-нибудь снова. Именно это отсутствие желаний пугало Таис призраком будущей старости. Если бы здесь был мудрец Делоса… она скорее нашла бы себя и ожила для новой жизни. Гаис, оставив дом на попечение Гесионы, снова уединилась в храме Нейт. Жрецы приняли её беспрекословно, очевидно предупрежденные делосцем. Гетера облюбовала комнату – библиотеку в верхнем этаже пилона и среди греческих книг разыскала платоновского «Горгия». Таис помнила ироническую усмешку делосского учителя в ответ на её пренебрежительный отзыв о Платоне. Она почувствовала, что сделала промах, и тогда же решила при случае перечитать великого философа. И действительно, в его диалогах Таис увидела не понятную ею прежде глубину заботы о людях Афин, старание возвысить эллинов Аттики так, чтобы каждый духовно соответствовал бы великолепию города Девы. В её настроении она ощутила печаль мудреца о прошлом Афин, от которого после войны со Спартой остался лишь опустелый сосуд былого великолепия. Там, где прежде ей виделось лишь нудное наставление, оказалась твердая вера в то, что только высокая мораль и душевное отношение людей друг к другу могут создать подлинно архегосударство. Задача улучшения людей, по мнению Платона, была самой главной. Правителям, ввергавшим эллинов в бесправие, учившим подданных злобе и предательству, ничего не удавалось, кроме позора и бесславия. Интересно, к чему стремится Александр? Куда направит он дальше свою сокрушительную армию? К чему приложит он свою великую мудрость и неотступное покровительство богов? Впрочем, что за дело до этого Таис? Куда она направится сама, чем насытится её любовь к приключениям и перемене мест? Пора покинуть Мемфис, хотя бы для того, чтобы сгладилась утрата Эгесихоры и Менедема… Неужели придется всё же принять предложение Стемлоса? Едва вышедший из возраста эфеба, он едва ли старше самой Таис. Чувствует себя мальчиком перед богиней. Но ведь могучий Менедем тоже зачастую был как мальчик! Он – добрый, доверчивый, бесстрашный… О нет, никого не надо!
В седьмом письме Платона Таис нашла преклонение мудреца перед древней и святой, по его словам, религией орфиков. Всё же прежняя неприязнь к учению Платона осталась. То, что выражалось в унижении физического облика человека, древние узы ума и чувств закоренелого рабовладельца,- отвращало гетеру, обладавшую более широким взглядом на мир и людей. Таис предавалась размышлениям и читала, не покидая храма несколько дней, пока не пресытилась попытками предугадать своё будущее. С облегчением и почти прежним озорным интересом она услышала зов служителя, возвещавшего о том, что прекрасная девушка в розовом хитоне просит Таис выйти к воротам внутреннего двора.
«Прекрасной девушкой» оказалась Гесиона, в ярком наряде, не свойственном суровой фиванке. Гесиона очень похорошела с тех пор, как, избитая и замученная, она попала с рынка рабов в дом Таис.
Гесиона заметила удивление «госпожи» и залилась румянцем.
– Всем жителям Мемфиса велено нарядиться в лучшее платье.
– Как? Александр?
– Да! – шепнула взволнованная фиванка.
Таис хлопнула в ладоши, подзывая мальчика-служку.
– Скажи почтенным жрецам, что я должна уйти и благодарю их за гостеприимство. Я скоро вернусь…
Гетера ошиблась. Переступив порог храма Нейт, она смогла посетить его снова лишь через девять лет, царицей Египта…
Давно уже улицы Мемфиса не были столь оживленными. Таис с Гесионой с трудом пробивались к дому через взбудораженные толпы. Египтян, обычно сдержанных и учтивых, порядком на улицах похожих на спартанцев, сегодня нельзя было узнать. Они не уступали дороги старшим и женщинам, толкались, как афиняне на агоре. Афинянка даже подверглась оскорбительным замечаниям за свой не новый и не яркий наряд, но не отвечала, склонив голову и прикрыв лицо шарфом.
Мемфисцы восторженно встретили Александра и хотели учредить всеобщий праздник в его честь. Великий победитель исчез так же внезапно, как и появился, едва только принял знаки покорности от сатрапа и жрецов, представителей фараона, объявивших того низложенным…
Таис не хотела видеться с Александром затерянной в толпе, и судьба пошла ей навстречу. Поздно вечером, на второй день возвращения Таис, пришел Неарх. Афинянка сразу узнала морехода, хотя он стал повелительнее и резче в разговоре. Его борода, вопреки моде полководцев Александра, вызывающе торчала. Критянин будто и не удивился давней приятельнице. Он шагнул к выбежавшей навстречу Таис, крепко взял её за руку и промолвил единственное слово: «Эгесихора?»
Губы гетеры задрожали, и налились слезами глаза. Задержав дыхание, она склонила голову. Так они стояли молча друг перед другом. Руки Неарха сминали браслеты из мягкого золота на запястьях гетеры. Таис опомнилась, вздернула голову, позвала Гесиону.
– Сядь, выпей вина…
Неарх послушно, с несвойственной ему медлительностью, опустился в кресло, машинально налил неразбавленного вина.
Гесиона, смущенная, с опущенным взглядом, принесла ларец с драгоценностями Эгесихоры, так и оставшийся у Таис.
Критянин вздрогнул, увидев свои дары. Таис схватила хотевшую удалиться фиванку и толкнула её к Неарху.
– Вот свидетельница последнего часа Эгесихоры. Рассказывай! – повелительно прикрикнула она на задрожавшую Гесиону. Та залилась слезами, скользнув на ковер к ногам гостя, овладела собой и связно поведала Неарху все, что он хотел или не хотел знать.
– Теперь я,- отрывисто сказала Таис, едва умолкла Гесиона. Из-нод опущенных век молодого начальника скатилось несколько слезинок. Критянин оставался недвижимым, только опущенная на боковину кресла рука вздрагивала и тонкие пальцы как бы скручивали шею резному льву. Повинуясь внезапному порыву, Гесиона приподнялась с ковра и прильнула щекой к этой руке. Неарх не отнял ее, а, протянув другую руку, стал гладить волосы фиванке, вполоборота следя за Таис. Она рассказала все, начиная со встречи с окровавленной Гесионой до последнего прощания с подругой на костре.
– И мой Менедем ушел сопровождать Эгесихору в подземелья Аида…- Таис расплакалась.
– И проклятый Эоситей тоже там! О спартанцы! – глухо, с ненавистью и угрозой воскликнул Неарх, вставая.
– Эгесихора – лакедемонянка тоже! – тихо возразила Таис, и критянин не нашел ответа.
– Завтра на рассвете принесу жертву в память ее. Я приглашаю тебя,- сказал Неарх после некоторого молчания,- и тебя,- обратился он к Гесионе.- Я пришлю колесницу или носилки.
– Хорошо,- ответила Таис за обеих.- Но ты забыл про это,- протянула она ларец Эгесихоры.
Неарх отступил на шаг, отстраняя ящичек рукой.
– Нет, не надо. Отдаю той, которая увезла Эгесихору от убийц,- твоей подруге.
Потрясенная Гесиона покраснела до грудей и воскликнула:
– Что с тобою, наварх? Разве можно дарить столь дорогие вещи нищей девушке, не рабыне только по доброте госпожи? Я не могу взять!
– Возьми – на память об ужасном часе, пережитом вместе с моей золотой милой. А о своих достоинствах предоставь судить мне.
Гесиона неуверенно взглянула на Таис. Гетера повела бровями – надо взять, и фиванка низко склонилась принимая ларец из её рук под угрюмым взглядом критянина.
Неарх остановился у порога.
– Еще есть у меня слова Птолемея к тебе. Он искал тебя в первый же день, а теперь уплыл с Александром к морю. Он не забыл тебя. Если ты хочешь увидеть его, Александра и Гефестиона, то поплывем вместе. Я жду посланного из залива Героев и должен присоединиться к Александру. Наш божественный полководец и друг хочет основать новый город – может быть, будущую столицу своего царства. Есть подходящее место, там, где был тысячелетие тому назад критский порт.
– Где же это? – воскликнула заинтересованная Таис
– На побережье. Отсюда плыть на Навкратис и дальше на Канопус, потом вдоль берега моря на запад. Впрочем, ты знаешь об этом месте из Гомера обитель морского старца Протея.
– «На море в шумном прибое находится остров, лежащий против Египта. Его называют там жители Фарос»,- речитативом напела Таис.
– Да, Фарос. И это гомеровское место особенно нравится Александру. Знаешь, как он любит Гомера? Так едем?
Таис взволнованно переплела пальцы.
– Большой ли у тебя корабль?
Неарх впервые за всё время усмехнулся, видимо наивность знаменитой гетеры позабавила его.
– Самый большой мой корабль стоит на площади главного храма в Тире в знак победы, так же как осадная машина Деиада – начальника всех механиков Алекса'йд Александра – водружена внутри храма в Газе.
Таис всплеснула руками в восхищении.
– Зачем тебе знать размеры моего корабля? – продолжал критянин.- Я дам тебе отдельный, два, три, сколько захочешь.
Пожалуй, впервые афинянка ощутила могущество молодого македонского царя и его не менее молодых сподвижников.
– Так ты согласна плыть к Фаросу? Но зачем тебе большой корабль? Здесь меньше имущества, чем в Афинах.- И Неарх окинул взором небогатую обстановку скромного дома Таис.
– Мне нужно взять с собой мою лошадь,- стесняясь ответила Таис.- Я не могу с ней расстаться надолго…
– Понимаю. Только-то? А еще?
– Кроме меня, конюха и двух женщин.
Неарх гордо сказал:
– В твоем распоряжении будет целый корабль с опытными пловцами. Я ожидаю своего посланца через два дня. Тогда мы поплывем на Эшмун и Малый Гермополь, мимо Невкратиса. Ты ведь была там?
В воспоминании Таис пронеслись унылые равнины с бесчисленными засоленными озерами, песчаными грядами, необъятными зарослями тростников – весь тот угрюмый барьер Дельты, который отделял Египет от сияющей синевы моря.
Приняв молчание афинянки за нерешительность, Неарх сказал:
– Птолемей просил меня дать тебе столько дариков, сколько ты захочешь. Я пришлю завтра.
Таис задумчиво покачала головой:
– Нет, не надо. Я ещё не видела Птолемея, и он – меня.
Неарх усмехнулся.
– Напрасно ты в чем-то сомневаешься. Птолемей будет у твоих колен в тот же час, как увидит тебя.
– Я сомневаюсь в себе… Но я возьму у тебя в долг три сотни дариков.
– Конечно, я привез много денег, думая…- Критянин снова помрачнел, буркнул «хайре» и вышел.
Начальник флота скрылся в ночной тьме. Едва стихло бряцание оружия его охраны, Гесиона стремительно бросилась к Таис и по своей привычке скользнула на пол, обняв её колени.
– Госпожа, если ты любишь меня, то возьмешь этот царский дар. – Она показала на ларец Эгесихоры.
– Я люблю тебя, рожденная змеей,- с нежностью ответила Таис,- но не возьму того, что отдано. По воле судьбы и богов оно принадлежит тебе.,
– Мне негде хранить драгоценности!
– Спрячь пока у меня. Кстати, пора тебе обзавестись своей комнатой. Хочешь маленькую, что выходит дверью в проход позади моей?
– О госпожа… я хотела бы спать на ковре перед твоей постелью,
– Я буду тебя бить всякий раз за это обращение. – И Таис в самом деле крепко шлепнула фиванку.- Спать нам в одной комнате не годится. Чувствую, что ты скоро проснешься.
– О гос…- Звонкий шлепок оборвал Гесиону, и она убежала.
Печальный обряд памятного жертвоприношения под скорбные греческие песни длился недолго. Неарх остался на месте сожжения Эгесихоры после того, как ушли все и даже стоявшая в глубокой задумчивости Таис. Критянин вновь явился к афинянке только через два дня.
– Прибыл гонец от Александра,- сразу заговорил Неарх,- и мы можем не спешить к Фаросу. Там уже основана Александрия, а сам великий стратег с Птолемеем, Гефестионом и другими приближенными отправляется в Ливийскую пустыню, к оазису, где находится знаменитый оракул Аммона и его священный дуб.
– Это далеко?
– Больше трёх тысяч стадий по пустыне.
– И три тысячи назад? Так это месяц пути!
– Для Александра меньше.
– Тогда зачем плыть к Фаросу вообще?
– Тебе не нужно. Мне же Александр велит осмотреть место для гавани, и я поеду. Ненадолго.
– Возьмешь меня с собой? На свой корабль? Без лошади, только меня и Гесиону?
– Охотно. Только зачем тебе. И как же лошадь?
– Посмотреть Фарос. Я хотела повидаться с морем, а вовсе не с Птолемеем. Лошадь останется здесь, и рабыня также.
Клонария рассказала своему купцу про скорый отъезд, и он заторопился взять Клонарию в свой дом и подписать брачное условие. В хозяйстве купца найдется место для Салмаах, и гетера решила разлучиться с кобылой на короткое время. Теперь поездка к Фаросу не могла быть долгой.
Быстроходный корабль начальника флота понес Таис и Гесиону вниз по западному из трёх главных рукавов Нила. Неарх плыл с военной поспешностью, не задерживаясь нигде, делая остановки только для пополнения свежей провизии. Большую часть пути Таис проводила на палубе, сидя под кормовым навесом рядом с критянином и кутаясь от резковатого ветра в персидский голубой плащ тонкой шерсти, привезенный Неархом для Эгесихоры. Ресиона сидела тут же, в излюбленной своей позе, поджав ноги, на мягких коврах в три слоя – роскошь, невиданная в Афинах того времени, да и в Египте доступная разве вельможам и жрецам самого высшего круга. Трое рабов – два рослых мизийца и худощавая злая финикиянка – держались поодаль, готовые исполнить любое повеление
Неарх рассказывал о приключениях в походе Александра. Не столько военный по душе, сколько исследователь и мореплаватель, он больше вспоминал о разных местах ионийского и финикийского побережья, чем о боях. Столь похожие на Крит и Элладу горы и бухты, однако более просторные и более безлюдные, с нетронутыми обширными лесами гигантских сосен и кедров, светлые и чистые, продуваемые ветрами гор. На холмах пониже, будто сады богов, простирались рощи смоковниц с клубящимися, как зеленые облака, пузатыми кронами; посаженные титанами ряды каштанов, могучих орехов и гранатных деревьев. Ещё ниже к самому побережью подходили заросли миндаля, гигантские как дома кусты съедобного орешника, ароматного мирта и лавра, фисташек, рожкового дерева с чёрными стручками, равными по сладости финикам. Всё это богатство пищи, мало тронутое человеком, даже в небольшом удалении от городов помогало людям жить в привольном уединении. Если бы не постоянные нападения пиратов, то жизнь была бы там куда более легкой, чем на родных берегах Пелопоннеса или Крита. Но города-полисы требовали новых и новых рабов для построек и ведения хозяйства, и азиатские побережья обезлюдели, опустошенные охотниками за «живыми орудиями».
Неарх вспоминал бухты в белых известняковых обрывах, точно мраморные чаши налитые синей, хрустально-прозрачной водой; глубокие заливы среди красных гор, с таинственно черневшими подводными скалами, поросшими огромными губками или кроваво-красными кораллами. Окаймленные кустарниками тимьяна, лаванды и ладанника, в безветренные и жаркие дни берега источали резкий аромат, умерявшийся свежим запахом моря. Дальше на юг, в Киликии, узкие горные долины, осененные исполинскими платанами, во время цветения были пропитаны ядовитыми испарениями олеандров и магнолий. Горе тем, кто задерживался для отдохновения в журчащих речках, бежавших по дну долин. Па выходах к морю погребальными колоннами высились кипарисы по шестидесяти локтей высоты, невиданной в Элладе.
Целые острова серебристо-серой листвы маслин раскидывались вокруг городов и больших поселений.
На финикийских побережьях, более сухих и бедных, много дубов и кустарников, но в горах теснились такие же титаны – кедры и пихты,- как в Киликии или Карии.
Неарх рассказывал о городах. Одни радостно открывали ворота победителям – македонцам. Другие отчаянно оборонялись и за это были разграблены и вырезаны до последнего мужчины: Милет,- Галикарнас,- Тир, тем более Газа. Всякий раз, как заходила речь о взятых городах и сражениях, Неарх говорил об Александре. Товарищ детских игр, юношеских приключений, опальный царевич, на глазах своих близких друзей, не говоря уже о преданных гетайросах – «товарищах»,- цвете македонской конницы из знатных родов, превратился из неопытного яростного воина в божественного полководца. Александр свершил такое, о чем не мог мечтать никто из эллинов, ни даже его отец Филипп, давно думавший о войне с Персией. Вопреки предсказаниям опытных в политике мужей Александр не следовал изощренной хитрости своего отца, а действовал всегда прямо, держал своё слово, точно исполнял обещания. Его способность к молниеносным решениям превосходила даже Фемистокла. Раз приняв решение, он не отступал от него с такой уверенностью в успехе, что это казалось его полководцам божественной проницательностью. В первой большой битве при Гранике старшие военачальники могли порицать его за неосторожность. Но после гигантской битвы при Иссе, когда Александр с тридцатью пятью тысячами македонцев и тессалийских всадников разгромил сотни тысяч воинов Дария с ничтожными для себя потерями, его приближенные стали относиться к Александру с благоговейным страхом. Прежняя фамильярность отношений заменялась преклонением. Манера Александра внезапно бросаться в самые опасные места битвы делала его похожим на Ахиллеса, которого он числил в своих предках. И бился он с той же яростью, что и мифический герой. Зато за короткий срок победного похода он получил уже две тяжёлые раны – в бедро и в плечо, от которых оправился нечеловечески быстро.
– Наверное, он окружил себя множеством женщин,- сказала Таис,- к столь прекрасному герою сбежались лучшие красавицы Ионии, Сирии, Египта?
Неарх расхохотался своим дробным смешком.
– Ты удивишься! Александр не имеет женщин, если не считать какой-то невзрачной вдовы, которую он взял к себе в палатку после того, как старшие полководцы посоветовали ему не возбуждать недоумения среди воинов и обзавестись любовницей. Сам Александр негодовал на торговцев невольниками, назойливо предлагавших ему красивых мальчиков.
«Почему вы считаете меня мужелюбцем?» – восклицал гневно Александр, выгоняя торговцев.
– Действительно, почему? – спросила Таис.
– Десятки тысяч молодых женщин проданы в рабство. Любую из них с первым выбором или даже всех мог взять Александр. В битве при Иссе он захватил всё имущество Дария и его семью, включая мать, жену и двух дочерей. Жена Дария Статира считалась первой красавицей Азии, да и царевны красивы.
– И он не взял ее?
– Нет. И не позволил никому из приближенных, сказав, что эти женщины будут заложницами.
Таис взяла с глиняного блюда горсть карийского миндаля – обычной в Элладе еды, по которой соскучилась в Египте.
– Так он совсем не любит женщин? – спросила она.
– Я бы не сказал. Когда Птолемей намекнул ему, что персиянки царской семьи прекрасны, Александр почти с ожесточением ответил: «Да, и это мученье для моих глаз!» Нет, он чувствует женскую красоту и любит ее!
– Тогда почему же он избегает женщин?
– Мне думается – Александр не совсем человек. Он безразличен к еде и питыопитью. Я видел, как ему претит обжорство товарищей на пирах после каждой победы. Он не зажигается алчностью при виде богатства, хотя пи ни один человек в Элладе не владел ещё такими сокровищами. Любимое занятие у него – читать по ночам, а днем общаться с крипитосами – разведчиками пути – и беседовать с философами.
– А вдова?
– Она не любит Александра и боится его, укрываясь в заднем отделении шатра, будто мышь.
Наступила очередь засмеяться Таис.
– Ты сам как понимаешь его, близкий друг? Или есть ещё ближе? Птолемей? Гефестион?
– Гефестион, пожалуй, но как раз потому, что полностью противоположен Александру, Птолемей себе на уме, хотя сообразительность и быстроту его решений Александр ценит высоко. А я знаю море, от него он далек. Мы его друзья, вместе взятые, как-то отошли от него. Соображения Александра, как и решения, непредсказуемы, поступки часто необъяснимы.
– Например?
– Иногда Александр ведет себя как мудрый правитель, милостивый к побежденным, уважающий чужие обычаи и храмы, исполненный добрых намерений к жителям завоеванных городов. А иногда – подобен дикому необузданному варвару. Разрушает города до основания, устраивая кровавую резню и разграбление. Македонцы уже давно показали, ни на что они способны в Фивах…
– О да! – вырвалось у Гесионы. Неарх пристально взглянул на неё и продолжал:
– Той же участи подверглись Милет и Галикарнасс, не говоря уже о Газе. Сопротивление повергает Александра в бешенство, и он расправляется с противником как дикарь, забывая все свои прекрасные слова о равенстве людей Азии и Эллады. Мне кажется, враг, мужественно сопротивляющийся, заслуживает хотя бы уважения и сохранения жизни. Ведь мужество живет в лучших людях. Как же можно избивать их, оставляя жить и давать потомство лишь слабых душой и телом. Ни один хороший хозяин-скотовод не поступит так с животными, не то что с людьми.
– Есть в этой дикости ещё худшая сторона,- внезапно сказала Гесиона. Таис удивилась, но фиванка, густо покраснев, продолжала: – Среди избиваемых и продаваемых подобно скоту людей есть совсем неповторимые – художники, врачи, философы, певцы, артисты. Каждый город-государство славен своими мастерами, достижениями в создании прекрасного, в знаниях и ремеслах. Надо ли тебе говорить, что эти достижения не случаются сразу, а требуют веков, постепенного совершенствования, даже тысячелетий, как Египет, Эллада-, погибший Крит. Уничтожая город-островок со всеми носителями искусства и знания, мы обкрадываем сами себя и всю ойкумену, лишаемся создававшейся веками мудрости и красоты…
Неарх поднял брови, подумал и энергично закивал в знак согласия.
– Скажи, пробовал ты говорить об этом с Александром? спросила Таис.
– Пробовал. Сначала он слушал меня, зная, что я вообще редко говорю и только о важном.
– А потом?
– Забывал всё в очередной ахиллесовой ярости. Он не похож на Филиппа гораздо больше на свою мать Олимпиаду.
– Какая она была?
– Она есть – ей немного больше сорока, и она по-прежнему прекрасна особенной, диковатой красотой. Знаешь ли ты, что она – царевна древнего рода из горной Тимфеи, сирота, посвященная Дионису, ставшая жрицей его и, конечно, менадой.
– Значит, она подвержена бешеному самозабвению? И Александр унаследовал эту способность. Тогда я больше понимаю его необъяснимое поведение.
– Вероятно, так! Он впадает в неистовство, наталкиваясь на сопротивление, будь то война, или спор, или открытие нового. Пытается преодолеть буйным наскоком, не щадя ни своей ни чужих жизней, не считаясь с достоинством человека, о котором в спокойные минуты он немало говорит, возражая своему учителю Аристотелю.
– Так бывает с очень удачливыми людьми, возлюбленными Тихе,- задумчиво сказала Таис.
Собеседники долго молчали, слушая журчание воды за рулевыми веслами.
Корабль шел под парусами. Стойкий восточный ветер ускорил путешествие. Заунывный крик погонщиков и рев ослов доносился издалека. Далеко, насколько хватал глаз, простирались заросли донакса – камышей, волновавшиеся под ветром подобно буровато-зеленому морю. Ближе к берегам проток и стариц росли тростники со звёздчатыми метёлками, трепетавшими в такт струям течения.
– А эту, прекраснейшую из всех, жену Дария ты видел? – вдруг спросила гетера.
– Видел. Она очень красива.
– Лучше меня? И… Эгесихоры?
– Вовсе нет. Высокая, тонкая, подобная змеевидным финикиянкам. Мрачные чёрные глаза под широкими чёрными бровями. Рот – большой, тонкогубый, щеки чуть впалые, шея длинная, ноги – не разглядишь в их плотной одежде. Ещё чёрные косы, тонкие, как змеи,- вот тебе весь её облик. На мой взгляд, куда хуже, чем ты или…- взгляд Неарха остановился на фиванке, покрывшейся жарким румянцем, -…чем Гесиона.
«Рожденная змеей» спрятала лицо в ладонях, а Таис весело вскочила, обняла шею Неарха и поцеловала под глаз, избегая колючей бороды.
– Ты заслуживаешь награды. Я буду танцевать для тебя. Зови музыкантшу. Кажется, здесь есть флейтистка, а с китарой управится Гесиона.
Неарх и все спутники были в восторге от неожиданного представления, ибо для эллинов, финикийцев и египтян нет в жизни большего удовольствия, чем танцы красивых женщин.
«Зимородковые» тихие дни окончились с наступлением зимнего солнцеворота, но погода оставалась спокойной, когда корабль Неарха вышел из рукава Нила и повернул вдоль берега моря на запад, гонимый стойким восточным ветром. Двое искусных кормчих не отходили от рулевых весел. В этой широкой полосе желтоватой 'воды, взмученной накатистым прибоем, отмели всё время изменяли своё расположение. В жидком песке с примесью нильского ила днище корабля могло прилипнуть к мели так, что никакие усилия гребцов и паруса не смогли бы сдвинуть плененное судно. Поэтому ночью кормчие не решались плыть и останавливались в маленьких заливах.
Таис и Гесиона находились под под покровительством Афродиты. Богиня сделала плавание легким и быстрым. Вскоре корабль вышел на чистую воду вне несомых Нилом песков и подходил к видной издалека белой полосе пены за островом Фарос. На косе между лиманом Мареотидой и проливом моря, там, где всего месяц назад стояло ничтожное селение рыбаков Ракотис, скопилось восемь кораблей с лесом и камнем. Дым от кухонь в лагере воинов и домиках рабов в утренний час был густ. Подхватываясь ветром, он уносился на запад, по пустынному ливийскому побережью.
Архитектор Александра Динократ успел многое. На месте будущего города пролегали канавки и ряды вколоченных в землю палок, означавшие контуры будущих зданий, храмов, улиц и площадей.
Начальник города, пожилой македонец, иссеченный шрамами, встретил Неарха с большим почетом. Под защитой стены, ещё пахнувшей сырой известью, поставили две палатки, сотканные из тонкой шерсти памфилийских горных коз. В ложах, подушках, занавесях не было недостатка на корабле командующего флотом. Под всемогущей его опекой Таис и Гесиона разместились роскошно.
Свидание с морем всколыхнуло в Таис память прошлых леглет. Чуть печальная, она вновь переживала незабвенные мгновения своей короткой, но богатой впечатлениями жизни, под родной шум моря, всплески широких накатов и вечно изменяющиеся извивы пенных полос. Чаек здесь собралось гораздо больше, чем в других местах побережья; их качающийся полёт и резкие крики наводили на мысли об Эа – острове плача, обиталище Кирки посреди пустынного Ионического моря.
Чтобы стряхнуть нежданную грусть, Таис попросила у Неарха лодку и гребцов. Критянин поплыл вместе со своими гостьями через пролив к мнимому обиталищу морского старца. Солнце перевалило за полдень, и ветер внезапно утих. Из высокого неба повеяло жаром, сверкающие блики медленно закачались на успокаивающейся воде. Лодка подходила к острову – низкому, песчаному и совершенно пустому. Даже чайки утихли. Неарх повернул налево, к западному концу Фароса, и уткнул нос лодки в песчаный откос, уходивший в темную глубь. Там, где издали виднелся приглубый берег, оказалась стена из громадных глыб твердого камня. Неарх повел лодку дальше и, став в воду, перебросил обеих женщин на песок Фароса. Приказав гребцам ожидать, критянин новел Таис и Гесиону через песчаные холмики, поросшие сухой колючкой. За буграми Широкий пляж утрамбованного прибоем песка со стороны моря ограничивался прямой каменной стеной. Гигантские глыбы, ещё более крупные, чем в афинском Пеласги коне, здесь были пригнаны с тщательностью, напоминавшей египетские или критские постройки.
– Что это? Кто жил здесь в давние времена? – почему-то вполголоса спросила Таис у Неарха.
Не отвечая, Неарх подвел афинянку к краю стены и показал на раскиданные землетрясением глыбы, лежавшие в прозрачной воде. Камни не обрастали здесь водорослями, очищенные бурями. На ровной поверхности глыб виднелся рисунок в виде клеток, обозначенных правильными глубокими бороздками. Часть квадратов была углублена, часть оставлена вровень с поверхностью камня. Получился сетчатый рисунок темных и светлых квадратов. Таис сразу вспомнила, где она видела похожую скульптировку камня.
– Крит, правда? – с загоревшимися глазами воскликнула она. Неарх ответил широкой довольной улыбкой.
– Там поглубже есть развалины, смотри, будто колонна!
– Я хочу это посмотреть,- сказала Таис, – вода не холодная, несмотря на зимнее время. Не то что у нас в Элладе.
– Здешних не заставишь окунуться! – весело сказал Неарх и внезапно помрачнел. Таис проследила за его мыслями – закаленность морских людей, особенно спартанцев и… Эгесихора… Афинянка ласково погладила его по руке.
– Я нырну.- И побежала к берегу против темного пятна глубины, указанного Неархом. Гесиона понеслась за ней, но обеих опередил Неарх.
– Если уж так, то вперёд пойду я. А-э-о! – закричал он, продувая легкие, как это делают ловцы губок. Сбросив одежду, критянин нырнул, а за ним последовала Таис, и, к удивлению ее, Гесиона также оказалась рядом. Таис знала, что фиванка неплохо плавает, но не считала её способной на большее. Встревоженная, она подала Гесионе знак подниматься, но девушка упрямо мотнула головой и ушла ещё глубже, в сумрачную тень, где Неарх подзывал их жестом. На косой плоскости очень крупной глыбы или плиты большое изображение осьминога с причудливыми изгибами щупалец, четко виднелось в полосе света, внедрявшегося в воду с верхнего края стены. Упавшая вниз широкой капителью колонна суживалась к основанию по критскому образцу. На её осмотр не хватило дыхания. Таис пошла наверх. Гесиона вдруг отстала. Движения её рук замедлились. На помощь кинулся Неарх, энергично толкнувший фиванку наверх и подоспевший как раз вовремя, чтобы подхватить её на поверхности моря. Рассерженная, испугавшаяся за подругу Таис потащила её к берегу и на камне наказала шлепком. Придя в себя, Гесиона виновато опустила глаза и более не пыталась состязаться с пловцами, подобными Неарху и Таис. Они ныряли, пока не замерзли. Выбравшись на сухую плиту, нагретую солнцем, Таис вторично в этот день удивилась. Гесиона не торопилась одеться, а безмятежно сушила волосы, почему-то не стесняясь Неарха, который прыгал и поднимался на руках, чтобы согреться, исподволь рассматривая своих спутниц, как и подобало вежливому гимнофилу.
Вызывающий загар Таис, некогда поражавший афинских модниц, побледнел в Египте. Она давно не предавалась ленивой близости солнца и моря, и медная её кожа стала светлее. Чуть позолоченная солнцем Гесиона оказалась прелестной даже рядом со знаменитой гетерой. Её ноги, такие же сильные, как у Таис, могли бы показаться чересчур крепкими, не будь они так прекрасно очерчены. Волосы распушились от ветра и окружали голову пышной копной, слишком тяжёлой для тонкой девичьей шеи. Гесиона и впрямь склонила голову набок. Глубокие тени, скрыв её большие глаза, придали лицу девушки выражение усталой печали. Она уперла одну руку в крутой изгиб бёдра, а другой стряхивала песок с тела медленными плавными поглаживаниями. Короткий вздох берегового ветра набросил волосы на лоб Гесионы, и она, вздрогнув от холода, вздернула голову. Соски её крепких грудей, маленькие, розовые, задорно поднятые вверх, затрепетали упруго, как бы стремясь приподняться ещё выше. Таис протянула руку, словно для того, чтобы утихомирить груди Гесионы. Фиванка, смутившись и закрываясь волосами, убежала под сомнительную защиту высоких пучков сухой травы.
Неарх ощутил странное чувство жалости, острого интереса и влечения к трагической, нежной и пылкой Гесионе. Что-то сродни ему, изгнаннику и заложнику с детства, показалась эта девушка, в которой чувствовалась светлая душа. По блеску глаз Таис догадалась о переживаниях критянина и негромко сказала, набрасывая одежду:
– Не спеши, мореход, и она будет тебе хорошей подругой.
– Я соображаю, что её надо разбудить. А ты отдашь Гесиону?
– Как я могу не отдать. Она не рабыня, а свободная и образованная женщина. Я люблю её и рада буду её счастью. Только смотри и ты. Один неверный шаг – и… Ты имеешь дело не с обычной судьбой и не возьмешь ее, как других.
– А ты поможешь мне?
– Прежде всего не буду мешать.
Неарх привлек к себе Таис для поцелуя в обнаженное плечо.
– Не спеши с благодарностями,- засмеялась гетера и, вспомнив что-то, слегка оттолкнула Неарха. Подозвав Гесиону, Таис резко разогнула браслет на её левой руке и, сорвав его, бросила в море. Фиванка не успела ничего сказать, а Неарх трижды хлопнул в ладоши, выражая одобрение.
Они переехали через пролив, правя на высокий столб, намечавший предпологаемый волнорез, и нашли ещё остатки критских построек у западного конца пролива, соединявшего озеро Мареотис с морем.
Неарх сказал, что он теперь снова удивляется верному чутью Александра. Порт, выстроенный столь основательно тысячелетия тому назад, конечно, был важной гаванью торговых путей великой критской морской державы. Будет таким и для государства сына Филиппа.
Таис гостила в будущей Александрии до новолуния, плавая в море даже в ветреные дни. Прибыла часть отряда македонцев, сопровождавшая Александра в оазис Аммона. К удивлению всех, Александр не вернулся назад, а пошел напрямик к Мемфису трудным и опасным путем через Ливийскую пустыню. С ним остались Птолемей, Гефестион и брат няни Александра в Пелле Клейт по прозвищу «Чёрный», гигант неимоверной силы. Поход к святилищу Аммона в зимнее время оказался не столь уж труден – вода находилась в каждой большой впадине. По слухам, путь на восток к Мемфису более опасен и тяжёл. Громадные горы песка дымились и пересыпались под ветром, бесконечным чередованием гряд пересекая все четыре тысячи стадий пути. Непонятно, зачем Александр решился на этот подвиг, мало что прибавлявший к его славе.
В ответ на сомнения, высказанные Таис, Неарх пожал плечами:
– Я понимаю.
– А я нет. Объясни.
– Александру надо идти в глубь Азии за Дарием, через пустыни и степи, наполненные зноем. Он хочет испытать и закалить себя.
– А что сказал оракул Аммона?
– Ничего никому не известно. Жрецы оракула и хранители дуба – гараманты встретили Александра с величайшим почетом. Утром он один вошел в храм, а сопровождающие ожидали его день и всю ночь. Па рассвете Александр покинул убежище Аммона, сказав, что узнал от бога все, что хотел и в чем нуждался.
– Что же теперь делать?
– Поплывем в Мемфис. Сегодня же. Или ты хочешь ещё побыть у моря?
– Нет! Я соскучилась но Салмаах…
И снова потянулись бесконечные равнины дельты, показавшиеся ещё унылее после чистых просторов моря. По-прежнему обе женщины слушали рассказы критянина. Теперь Таис чаще удалялась на носовую палубу, оставляя его вдвоем с фиванкой. Она замечала, что взгляды Гесионы, обращенные к Неарху, становятся нежнее и мечтательнее. Однажды вечером Гесиона скользнула потихоньку в их общую каюту, куда Таис удалилась раньше и лежала без сна. Услыхав, что девушка сдерживает смех, Таис спросила, что случилось.
– Посмотри,- Гесиона поднесла к свету люкноса губку таких гигантских размеров, каких гетера никогда не видывала.
– Подарок Неарха,- догадалась Таис,- редкая вещь, под стать этой чаше.
В углу их каюты стояла огромная, выстланная серебром чаша или бассейн, предоставленная им для омовений, носить которую было под силу лишь двум крепким рабам.
– Попробуем? – весело предложила Гесиона. Она выкатила чашу как колесо и опрокинула на пол. Грохот сотряс корабль, и испуганный помощник кормчего вбежал в каюту. Очарованный улыбками, он прислал двух моряков, наполнивших чашу водой.
Таис погрузила в бассейн губку, вобравшую почти всю воду, велела Гесионе стать в него и, с усилием подняв губку, обрушила её на фиванку. Восторженный вопль вырвался из уст Гесионы, дыхание её перехватило от целого каскада холодной воды.
– Смотри, чтобы любовь Неарха не утопила тебя, как эта губка,- пошутила Таис, а девушка отчаянно замотала головой.
Однако на четвертый день плавания Гесиона не вышла на корму и осталась в каюте. Таис потребовала командующего к ответу.
– Я поцеловал ее… Мы целовались и раньше.
– Может быть, слишком сильно?
– На этот раз я хотел…
– До конца?
– Конечно. Я полюбил её и горю желанием. А она – пылкая лишь тогда, когда дело идет не о любви. Боюсь, что Гесиона так и не оттает, пока я не испорчу всего. Помоги чем-нибудь. Нет ли каких трав, амулетов? Вы, искусные жрицы Афродиты, должны знать такие вещи.
– У меня с собой только эктомон (вырезок), порошок чёрной чемерицы.
– Говорят, не помогает чемерица,- разочарованно сказал Неарх.
– Не помогает тем, кто болен, а для здоровых – это отличное средство. Гесиона здорова, как сама Артемис.
– Так дай скорее! Как действует вырезок?
– Это женское дело. Не для мужчин. Положись на меня. Хоть и странно мне быть союзником мужчины, но уверена, что ты не обидишь мою Гесиону.
– Надо ли говорить?
– Не надо! – И Таис скользнула под навес в каюту, откуда не выходила до ночи.
Прошло ещё два дня. Судно подходило к Эшмуну во мраке безлунной ночи. Таис лежала в каюте без сна, обдумывая, как принять участие в походе Александра. По словам Неарха, он хотел идти к пределам мира на Востоке. Неожиданно в каюту ворвалась Гесиона, с размаху бросилась на ковер перед ложем и протянула руки к Таис по шелку покрывала, пряча лицо.
Таис сильно потянула Гесиону к себе, несколько раз поцеловала её пылающие щеки и, слегка оттолкнув от себя, безмолвно взглянула в её каштанового цвета глаза.
– Да, да! Да! – страстно зашептала фиванка.- И он надел мне этот браслет и это кольцо. Он сам купил в Навкратисе… это не Эгесихоры…
– И ты пойдешь к нему опять?
– Пойду. И сейчас!
– Подожди немного. Я научу тебя, как быть прекрасной в наготе. Хоть ты и так не плоха… сними эпоксиду.
Таис достала набор красок для тела и душистые эссенции.
– Для каждого места есть свой аромат и краска,- сказала афинянка, прочерчивая все естественные складочки на руках, коленях, животе, бёдрах, на спине едва заметными штрихами тончайшей кисти, смоченной в алой краске.
– Тебе алая, а мне нужна пурпурная! – продолжала она, подкрасив соски ярким и густым соком какого-то растения и поставив этим же цветом две точки во внутренних углах глаз. Припудрив красной пудрой Гесиону ниже спины и под коленями, Таис взялась за духи, надушив лишь чуть-чуть лицо и груди надром с примесью жасмина, локти, ладони и плечи – розовым маслом с миррой.
– Душиться надо лишь слегка, чтобы не подумал твой возлюбленный, будто ты хочешь скрыть собственный запах,- поучала афинянка, достав флакон с самым дорогим ароматом – маслом из цветов лотоса. Другой кисточкой она короткими, точными мазками надушила фиванку позади ушей, едва коснулась губ, горла, живота и внутренних сторон бедер.
Таис критически осмотрела подругу и спросила лукаво:
– Так ли уж плоха мужская любовь?
– О нет! – горячо воскликнула фиванка, покраснела и добавила: – Только…
– Утомительна? – засмеялась Таис.- Чтобы любить сильного мужчину, нужны стальные мышцы Ипподамии и выносливость Артемис. Если он любит как надо!
– А как надо ему?
– Как поэту. Если ты нисходишь к нему богиней, готовой отдаться священному обряду, без опаски и без нетерпения.
– А мне?
– Служить ему, как перед Афродитой на морском берегу, без края и предела. Если у тебя так…
– Да, да! Я знаю, он начальник флота у великого Александра, а я… но всё равно я счастлива, а там что пошлет судьба. Кто может спорить с ней?
– Сами боги не могут и не смеют,- согласилась Таис, – только мы, смертные, чтобы не погибнуть, должны быть сильны душевно.
– Что даёт силу?
– Долгая подготовка, крепкая закаленность, строгое воспитание.
– И для гетер тоже?
– Для нас – в особенности. Немало девушек, одаренных Афродитой превыше многих, возвысились, принимая поклонение, как царицы, а кончали жалкими рабынями мужчин и вина, сломленными цветами. Любая гетера, ставшая знаменитой, погибнет, если не будет заранее душевно закалена – в том и смысл учения в храме Афродиты Коринфской.
– Я не понимаю…
– Скоро поймешь. И когда постигнешь, что нельзя стать знаменитой только любовью, не будет ли поздно браться за танцы, веселые рассказы.
– Как бы я хотела стать такой танцовщицей, как ты!
– Что ж, увидим. Я знаю в Мемфисе одну финикиянку, она научит тебя тайнам.
– О, мне не нужно тайн. Я люблю Неарха, и, кроме него, никогда любить никого не буду.
Таис пристально посмотрела на фиванку:
– Бывает и так, только редко…

Глава VIII РЫЖИЙ ИНОХОДЕЦ

Птолемей увидел Таис верхом на темно-пепельной лошади, когда возвращался вместе с Александром, Гефестионом, Чёрным Клейтосом и Леонтиском – начальником тессалийской конницы – с прогулки к пирамидам. Александр ехал на Букефале, проезжая любимого коня в ранний час дня. Обычно он ездил на нем только в бою, избегая перегревать вороного в дальних поездках под палящим солнцем Азии. Букефал поднял умную широколобую голову с пятном-отметиной и продолжительно заржал, приветствуя кобылу. Салмаах кокетливо затанцевала, сдерживаемая крепкой рукой Таис.
Три возгласа удивления и неожиданности прозвучали почти одновременно. Три друга безошибочно узнали «четвертую Хариту». Тессалиец замер, рассматривая небольшую, одетую без роскоши женщину, перед которой остановились три могущественных человека – и в их числе сам божественный полководец.
– Она, моя мечта – афинянка! – вскричал Птолемей, спрыгнув с коня и хватая под уздцы Салмаах.
– Эта уверенность! – насмешливо заметил Гефестион,- Твоя без тебя?
– Я сказал – мечта! – упрямо повторил Птолемей, испытующе глядя на Таис. Она положила обе руки на холку лошади, подняв высоко голову, и смотрела только на Александра, словно завороженная его взглядом. Чуть сведя брови, Таис закинула ногу и соскользнула с левого бока лошади на землю. Она казалась совсем небольшой перед тремя гигантами на огромных конях. Александр, Гефестион и Клейтос были выше четырех локтей на целую палесту (ладонь), а рост Таис – три локтя три палесты. Тем не менее гетера не теряла достоинства и чуть дерзкой независимости, удивившей Птолемея ещё в Афинах. Теперь он во все глаза смотрел на нее. В расцвете женской силы, утратившая нечто мальчишеское, гетера вышла из чувственного огня её прежней жизни новой, далекой и ещё более желанной. Лошадь Таис отступила в сторону, и Птолемею пришлось смотреть против солнца. Могучий золотой свет проник сквозь легкое одеяние гетеры и облек всё её тело сияющим огнем, словно сам Гелиос принял в свои объятия прекрасную дочь Эллады и Крита. По взгляду вдаль, видящему нечто неведомое остальным, Таис вдруг напомнила ему Александра. Птолемей нахмурился, озадаченный. Гетера обладала необъяснимой глубиной привлекательности. Изгибы линий её тела как бы мерцали, скользя. Широко расставленные, сводящие с ума глаза Таис таили в себе то огненную силу Гелиоса, то почти тоскующую мечтательность. Тяжёлые чёрные волосы вились с необузданной силой вокруг меднозагорелого лица, подчеркивая правильность его черт, сквозивших таинственным могуществом, огнем божественного дара Анаитис. Птолемей задрожал и опустил взгляд, чтобы не выдать себя.
Александр, спешившись и бросив поводья Букефала Клейтосу, подошел к Таис. Его широко расставленные глаза показались гетере очень дальнозоркими. Их зрачки не смотрели прямо в глаза Таис, а как бы раздвигали лучи зрения по сторонам её головы. Александр стал держать голову ещё выше, чем при первой встрече, и прищуривал нижние веки с выражением гордым и проницательным.
Таис серьёзно сказала – «хайре», поднимая маленькую ладонь к подбородку полководца.
– О чем ты хочешь просить меня? – сказал македонец.
– Ни о чем, царь,- ответила Таис, называя Александра титулом владык Персии.- Ты стал так величественен за прошедшие годы, что мы, простые смертные, невольно делаем жест молитвы.
Александр прислушался к словам Таис – нет, они не отдавали лестью.
– Пусть простит меня мой прародитель Ахиллес, право, ты стала прекраснее Елены Троянской, дочери Тиндара!
И царь македонцев ещё раз оглядел гетеру, но как-то по-иному ощутила его любопытство афинянка в сравнении с Птолемеем.
Ее глаза кристально чисты, как источник Артемис, подумал Александр,- серые, с проблесками золота и лазури, спокойные и доброжелательные. А гордые губы – будто вырезаны из пурпурного камня, так четок их рисунок, резкий, как и длинный разрез век под узкими бровями. Кожа – светлой меди, прозрачная и шелковистая, будто тонкая нелепа огня, горящая на алтаре в ясный полдень. Её тело, очерченное солнцем, светилось само под прозрачной тканью, но нагота эта была, на взгляд Александра, защищена заклятием богини, останавливавшим силу влечения к её чувственным формам.
После некоторого молчания, нарушавшегося лишь бряцанием уздечек и ударами копыт лошадей, Александр сказал:
– Помнишь мои слова в Афинах: «Ты будешь моей гостьей, когда захочешь»? Так хочешь ли?
– Конечно, хочу! Особенно когда ты удивил меня памятью о короткой встрече с девчонкой-гетерой…
– Я давно собирался позвать тебя,- вмешался Птолемей.- К твоим услугам любые лошади, палатка, рабы – всего этого у меня в изобилии.- Птолемей осекся под взглядом Александра. Полководец смотрел на своего соратника без гнева, а с сожалением – так показалось Таис.
– Путь мой только ещё начинается,- сказал царь, – но ты можешь сопровождать нас. Не в боях и погонях, а следуя в мирной половине моего войска – с художниками, философами, артистами. Птолемей позаботится о тебе – он умеет это делать.- Лёгкая улыбка рассеяла смущение спутников царя.
Таис склонила голову с тяжёлым узлом высоко зачесанных волос и по-детски поджала губы дужкой.
– Благодарю тебя, царь!
– Зови меня по-прежнему Александром. И приходи на праздник, который я устраиваю для города. Покажи там высокое искусство эллинских женщин.
Александр с удивительным для его мощной фигуры проворством вскочил на своего вороного, покрытого по персидскому образцу потником, укрепленным тремя ремнями, и блиставшего золотой персидской уздечкой в виде лежачей буквы хи с золотыми розетками на скрещении ремней и под ушами. Таис взвилась на потертую шкуру пантеры, заставив Салмаах подняться на дыбы и ловко повернуться вслед ускакавшим македонцам. Опомнившись, гетера снова повернула лошадь и медленно поехала к месту, где её ждала Гесиона, расставшаяся на несколько дней с Неархом. Начальник флота обещал вернуться к большому симпосиону, их разлука не могла быть долгой.
Мемфис был объят праздничным настроением. Люди приветствовали молодого «фараона» Александра, восхищаясь его красотой, силой, чувством превосходства и власти, исходившими от обожествленного полководца.
Как всегда, народ надеялся на большие перемены в своей судьбе, долженствующие изменить печальную жизнь по мановению нового царя, испокон веков надеясь на лучшее и не понимая, что ход истории медлителен и тяжек. Ничего для этих ныне живущих людей измениться к лучшему не могло. Только военные беды, погромы, пожары и наводнения вторгались в неизменно бесцветное существование людских толп с ошеломляющей внезапностью худого. Но опыт истории существовал только у мудрецов. Жители Египта предались продолжительным празднествам, приветствуя победоносных македонцев и эллинов.
Среди них было немало подобных Таис веселых крупиц жизни, с телом и мускулами как из бронзы, с твердой душой, мнящих себя хозяевами ойкумены.
– Ты поможешь мне, Гесиона? – спросила гетера накануне симпосиона, устраиваемого Александром для знати Мемфиса в так называемых «Южных Садах».
– Ты очень храбрая, моя прелесть, если хочешь выступать перед таким скопищем людей. Не испугается ли Салмаах?
Афинянка лениво потянулась и достала флакон мутного древнего стекла. Из него она насыпала в маленькую чашку щепотку зеленоватого, неприятно пахнувшего порошка.
– Я добавлю в воду и напою завтра Салмаах. Этой азиатской травы надо очень немного, чтобы человек или животное сбросили с себя цепи застенчивости или страха. Чуть больше – и тело выйдет из-под власти сердца, потому я, не имея опыта, дам лишь капельку…
Из наполненных смолой каменных сосудов на столбах пламя вырывалось в темное небо дымными крутящимися колоннами. Глубокий навес укрывал собравшихся от северного ветра. На гладких плитах двора музыканты и греческий хор с артистами исполнили «Песнь козлов» – трагедию, отрывок из приключений Диониса в его индийском странствовании. Эту легенду особенно любил Александр.
Великий победитель полулежал в окружении своих приближенных, хмельных и заносчивых. Только Неарх и Леонтиск уселись немного в стороне, слушая великолепную тиносскую певицу. Высокая, в чёрном как ночь пеплосе, она походила на Гекату. Только вместо мрачных собак две веселые, обнаженные, как полагалось, флейтистки аккомпанировали её низкому голосу, силе которого могли бы позавидовать военачальники. Широкий разлив печальной песни нес утешение, смывая подобно морю человеческие огорчения, повелевая быть спокойней, внимательней и добрее.
Загудели барабаны. Ритм заострила дробь деревянных палок. Рабы раздули курильницы, извилистые ленты тяжёлого ароматного дыма потянулись над плитами импровизированной сцены.
Нагие финикийские танцовщицы, все на подбор тонкие, узкобёдрые, смуглые и низкогрудые, завертелись в дыму курений, извиваясь в позах, симулирующих страсть. Их было шесть. То разъединяясь, то бешено бросаясь навстречу одна другой, они дерзко, грубо и недвусмысленно изображали ярость овладевшего ими желания. Жертвы богини Котитто, одержимые одной целью – быстрее освободиться от её мучительной власти.
Хриплые крики одобрения понеслись со всех сторон. Военачальники Александра наперебой выбирали самую лютую, чтобы пригласить за поставленный с восточной стороны навеса длинный стол для избранных артистов. Только сам Александр и угрюмый Чёрный Клейтос не выразили восхищения. Неарх с Леонтиском тоже остались спокойными. Рабы обнесли всех новыми чашами вина. Угасли курильницы, тела танцовщиц заблестели от пота, пронзительная дробь смолкла. Под замирающие удары барабанов финикиянки скрылись.
Тотчас же без всякого перерыва перед дворцом-сценой упала завеса тончайшей серебрящейся ткани, протянутая на веревке от одного факельного столба до другого. За ней поставили большие зеркала из посеребренных листов меди, отразившие яркий свет больших масляных лампионов.
Зазвенели струны, протяжно запели флейты, и ещё восемь нагих девушек появились в полосе света от зеркал за тканью. Все небольшого роста, крепкие и полногрудые. Их волосы не метались тонкими косами-змеями по плечам, как у финикиянок, а были коротко острижены, как у хмифических амазонок. Маленькие ноги ступали дружно, одним слитным движением. Тессалийки – дочери древней страны колдуний, и танец их казался волшебным действом, тайной мистерией.
Слабо колышущаяся серебристая ткань дымкой отделяла танцующих от полутьмы пиршественного навеса. Гибкие тела тессалиек подчинялись иному музыкально-напевному ритму. Танец был широким, как бы несущимся по просторам коннобежных равнин Тессалии, хотя в убыстрявшемся темпе юные танцовщицы бесились не меньше финикиянок. Полёт их стремлений оценили зрители. Они смотрели в молчании, захваченные чувствами тиноэстезиса – ощущения через сердце, для эллинов олицетворяющее душу. Леонтиск наклонился к Неарху чем-то опечаленный и негромко сказал:
– Когда-то давно я видел тессалиек, исполнявших танец амазонок. Как это было прекрасно!
– И хотел бы увидеть? – загадочно улыбаясь, спросил критянин – он-то знал обо всем через Гесиону.
– Мои соотечественницы так раззадорили память, что я готов заплатить талант той, которая сможет исполнить танец амазонок.
– Что ж, плати! – невозмутимо сказал Неарх, протягивая сложенную чашечкой ладонь. Начальник тессалийской конницы удивленно рассмеялся. В это время убрали занавес. Красноватые блики смоляных факелов вновь побежали по плитам двора. Девушка в очень короткой эксомиде, открывавшей левые плечо и грудь, с распущенными волосами, появилась у левого факельного столба. Неарх узнал Гесиону. Сначала её почти не заметили. Фиванка подняла над головой бубен и резкими ударами привлекла внимание пирующих. Зазвенели звонки, прикрепленные к ободку инструмента, и в ярко освещенный круг ворвалась Таис верхом на Салмаах. Ничего, кроме уздечки, не было на лошади и, кроме боевого браслета амазонки,- на всаднице. В свете смоляных факелов светлая медь кожи Таис резко выделялась на темно-серой шерсти кобылы. Затихшие зрители могли видеть малейшие движения амазонки и Салмаах. Грациозной переступью лошадь пошла боком от одного столба до другого, поднялась на дыбы, склонив набок маленькую сухую голову и приветственно размахивая передними копытами. Отсюда Салмаах в такт ударам бубна двинулась, поочередно забрасывая в стороны то зад, то перед, а Таис сидела прямо, с неподвижными плечами, крутясь в тонкой талии соответственно виляющему ходу лошади.
Протанцевав три круга, афинянка внезапно послала Салмаах вскачь. Гесиона бешено забила в бубен, а македонцы – все отличные наездники – заорали в ритме скачки.
Подражая легендарным стиганорам[11], Таис на всем скаку становилась на одно колено, переворачивалась лицом к хвосту, растягивалась на спине, обнимая широкую крутую шею кобылы.
Снова подняла гетера лошадь на дыбы, Салмаах завертелась быстро и красиво, делая по два оборота в разные стороны. Крики восторга делались всё громче. Поощренная ими, Таис пустила лошадь равномерной рысью и встала во весь рост на её спине, придерживаясь за прядь длинной гривы и безукоризненно балансируя.
Рабы незаметно настелили на дворе тяжёлые пальмовые доски. Таис снова села верхом, перестала улыбаться, лицо её посерьёзнело. Бубен Гесионы повел перекличку звоном с ударами, рассыпаясь в ритме горделивого танца. И Салмаах, подчиняясь коленям гетеры, отстукивала всеми четырьмя копытами по гулкому дереву. Два, четыре удара передними ногами, затем шаги назад, снова гулкая дробь передних… Два, четыре, восемь, двенадцать – спаренные удары учащались, лошадь то устремлялась вперёд, то приседала назад. Таис откидывалась, выгибаясь дугой и устремляя груди к темному небу.
Гесиона уже не могла стоять спокойно, танцевала на месте, изо всех сил потрясая бубном! Лошадь тоже начала подпрыгивать как в галопе, ударяя сразу тремя ногами, подбрасывая круп и снова задирая голову.
Внезапно Таис спрыгнула со спины Салмаах. Опираясь на лошадь правой рукой, она исполняла странный обрядовый танец. Поднимаясь на пальцы правой ноги, гетера высоко поднимала левую, обхватывала её щиколотку протянутой вперёд левой рукой. Перед бьющими в доски копытами тело Таис обрисовывало треугольник изогнутым луком тела, как бы замкнутую вверху букву гамма. Затем обе руки простерлись на уровне плеч в такт сильному изгибу назад, а правая йога перешла в положение левой. И снова на миг обрисовался треугольник, пока Салмаах продвигалась по кругу, готовая повернуться другим боком. Тогда Таис взлетела на спину лошади и соскользнула с другого её бока, повторяя треугольники странного танца. Сплошной рев стоял под навесом. Леонтиск ринулся было вперёд. Его остановил Неарх… Птолемей казался внешне спокойным. Крепко сцепив руки, он прижимал их к груди, бросая взгляды на тессалийца. Даже Александр поднялся и чуть не столкнулся с Лисиппом, опершимся о колонну перед столом. Знаменитый скульптор следил так, как будто от этого зависела вся его жизнь, за переменчивой игрой мышц лошади и всадницы, то сливавшихся в едином усилии, то сочетавших ритмы движения человека и четвероногого. Последний прыжок Салмаах – и Таис на спине, и поднятая на дыбы лошадь поклонилась на обе стороны. Затем Таис поставила кобылу на колени головой к Александру и сама, спрыгнув на землю, приветствовала его. Рев восторга усилился до такой степени, что Салмаах вскочила, заложила уши и, кося глазом, стала пятиться к низкорослым деревьям позади «сцены». Её подхватила под уздцы Гесиона.
Александр поманил Таис. Гетера накрылась бахромчатым египетским плащом и убежала. Едкий конский пот необходимо было смыть как можно скорее и одеться для пира.
Конюх ещё проваживал разгоряченную Салмаах за кустарниковой оградой сада, а Таис уже появилась под навесом в оранжевом хитоне с тремя лентами – синей, белой и красной, вплетенными в чёрную чащу её волнистых волос.
Прежде чем Птолемей или Леонтиск успели что-либо сказать, гетера подошла к Александру. Царь македонцев взял её за обе руки, поцеловал и усадил за трехногий греческий столик между собой и широкоплечим сутуловатым человеком с короткой бородой, обегавшей худое лицо, с умным и усталым взглядом.
– Посмотри на неё хорошенько, Лисипп!
Таис вздрогнула и повернулась к знаменитому ваятелю, покинувшему Элладу, чтобы сопровождать юного победителя персов. Скульптор обнял Таис за плечи, заглядывая в лицо с бесцеремонностью художника или врача. Гетера увидела, что он вовсе не сутул, а лишь кажется таким из-за привычки наклоняться вперёд, всматриваясь пристально.
– Зачем, царь? – Таис не смогла назвать македонца по имени, хотя и знала, что Александру всего двадцать четыре года, всего на год старше ее. Такую властную силу приобрел молодой полководец, что даже дерзкая афинянка смирялась перед ним. Вообще фамильярность была не в её характере.
– Александр хочет, чтобы я когда-нибудь сделал твою статую в образе царицы амазонок. С детства он мечтал повторить историю Тесея и Ипполиты, но с огорчением узнал, что всадницы Термодонта давно исчезли, оставив лишь легенду. Однако ты сегодня явилась истинной их наследницей. Смотри, как пожирает тебя глазами наш герой Леонтиск!
Таис склонилась перед Александром в преувеличенной мольбе:
– Пощади, о царь! Тысячи рисунков на вазах, лютрофорах, левкифах, на фресках и барельефах храмов уже триста лет изображают, как доблестные эллинские воины расправляются, убивая амазонок, тащат их в плен. Примечал ли ты, что амазонки по большей части даже пешие, чтобы никак не возвышаться над мужчинами.
– Что ты подразумеваешь? – с любопытством спросил Лисипп.
– Любые сосуды, краснофигурные, чёрнофигурные времен первой олимпиады и даже до того. Художники всякие – знаменитые и не знаменитые – Евфроний, Евхаридес, Андокидес, Архесилай, да разве их упомнишь?! И везде герои Тесей, Геракл, Ахиллес тащат за волосы несчастных амазонок, бьют дубинами упавших на колени, вонзают им в грудь мечи и копья. Мало я видела рисунков, где амазонки верхом на лошадях, как им и следует быть, ещё меньше – где они поражают мужчин в бою.
– Ну это на сосудах, да ещё старинных! – возразил Лисипп.
– Отнюдь нет! Вспомни похищение Антиопы в барельефах храма Аполлона! А наш Парфенон!! Да неужели ты забыл огромную картину Микона в пинакотеке Афин, в левом крыле Пропилей, где эллинские воины беспощадно избивают амазонок. Она написана столетие назад или больше.
– Что же ты хочешь этим сказать? – нахмурился Александр.
– Когда мужская гордость уязвлена, вы начинаете выдумывать для своего оправдания небылицы. А художники стараются изобразить эту ложь как можно правдивее.
– Зачем это художникам? – сказал Лисипп.
– Так ведь они – мужчины тоже! И им тоже нестерпима даже мысль о женском превосходстве.
Незаметно подошедший Леонтиск захлопал в ладоши.
– Чем ты восторгаешься? – недобро спросил Птолемей.
– Умом амазонки. И правдой.
– Ты видишь правду?
– Хотя бы в том, что только у амазонок все эти поражения, которые с такой охотой изображали афиняне, не отняли мужества, как у беотийцев и афинян. Темискиру, их столицу, взял Геракл, часть амазонок погибла под Афинами, и всё же они пришли к стенам Трои сражаться против эллинов. Им не могут простить этого потомки тех, кого амазонки били, вселяя страх своей нечувствительностью к ранам!
Александр весело рассмеялся, а Птолемей не смог возразить тессалийцу. Лисипп спросил Таис:
– Скажи, почему тебе пришло в голову выступать в иппогиннесе нагой?
– Прежде всего – соответствие легендам. Истинные амазонки – посвященные Артемис девушки Термодонта, жившие тысячу лет до нас, всегда сражались и ездили нагими на лошадях без потников. Нелепая небылица о том, что они будто выжигали себе одну грудь для стрельбы из лука неверна хотя бы потому, что нет ни одного древнего изображения безгрудой амазонки. Стиганоры стреляли или прямо перед собой над ушами лошади или, проскакивая врага, переворачивались лицом к хвосту и били с крупа коня. Настоящих амазонок вы можете видеть на старых клазоменских вазах и кратерах. Это крепкие, даже очень плотные нагие девушки, едущие верхом на сильных лошадях в сопровождении бородатых конюхов и собак. Ионийские, карийские женщины, привыкшие к свободе, не могли согласиться с грубым захватом дорийскими завоевателями. Самые смелые, сильные, юные уходили на север, к Эвксинскому Понту, где образовали полис Темискиры. Это не народность, а священные девы Артемис, потом Гекаты. Невежественные историки и художники спутали их со скифками, которые также прекрасные воительницы и наездницы… Поэтому очень часто амазонок изображают одетыми с ног до головы, в скифской одежде, или каппадокийками с их короткими эксомидами.
– Ты должна учить истории в Ликее или Академии,- воскликнул удивленный Лисипп.
Веселые огоньки заиграли в глазах Таис:
– Из Ликея я едва унесла ноги, познакомившись с Аристотелем…
– Мне он ничего об этом не рассказывал,- прервал её Александр.
– И не расскажет – по той же причине, по какой рисуют избиения амазонок. Но скажи, о ваятель, слышал ли ты, чтобы женщина чему-нибудь учила взрослых людей, кроме любви? Разве Сапфо, но как с ней разделались мужчины! А мы, гетеры-подруги, не только развлекаем, утешаем,- но также учим мужчин, чтобы они умели видеть в жизни прекрасное…
Таис умолкла, переводя дыхание после длинной тирады, а окружавшие мужчины смотрели на нее, каждый по-своему осмысливая сказанное.
– И еще,- снова заговорила Таис, обращаясь к скульптору,- ты, чье имя неспроста «освобождающий лошадей», поймешь меня, как и все они,- гетера сделала жест в сторону Леонтиска и македонцев,- властители коней. Когда ты едешь верхом по опасной дороге или мчишься в буйной скачке, разве не мешают тебе персидский потник или иная подстилка? А если между тобой и телом коня нет ничего, разве не сливаются в одном движении твои жилы и мышцы с конскими, работающими в согласии с твоими? Ты откликаешься на малейшее изменение ритма скачки, ощущаешь нерешительность или отвагу лошади, понимаешь, что она может… и как прочно держит тебя шерсть при внезапном толчке или заминке коня, как чутко отвечает он приказу пальцев твоих ног или повороту колен!
– Хвала подлинной амазонке! – вскричал Леонтиск.- Эй, вина за её здоровье и красоту! – И он поднял Таис на сгибе руки, а другой поднес к её губам чашу с драгоценным розовым вином. Гетера пригубила, погрузив пальцы в его коротко остриженные волосы.
Птолемей насильственно рассмеялся, сдерживая готовую прорваться ревность.
– Ты хорошо говоришь, я знаю,- сказал он,- но слишком увлекаешься, чтобы быть правдивой. Хотел бы я знать, как можно заставить яростного коня почувствовать эти маленькие пальцы,- он небрежно коснулся ноги гетеры в легкой сандалии.
– Сними сандалию! – потребовала Таис. Птолемей повиновался, недоумевая.
– А теперь опусти меня на пол, Леонтиск!
И Таис напрягла ступню так, что, опершись на большой палец ноги, она завертелась на гладком полу.
– Понял теперь? – бросила она Птолемею.
– Таким пальчиком, если метко ударить, можно лишить потомства,- засмеялся Леонтиск, допивая вино.
Симпосион продолжался до утра. Македонцы становились всё хмельнее и развязнее. Александр сидел неподвижно в драгоценном кресле фараона из чёрного дерева с золотом и слоновой кости. Казалось, он мечтал о чем-то, глядя поверх голов пирующих.
Птолемей тянулся к Таис жадными руками. Гетера отодвигалась по скамье к креслу Александра, пока великий повелитель не опустил на её плечо свою тяжёлую и надежную руку.
– Ты устала. Можешь идти домой. Лисипп проводит тебя.
– А ты? – внезапно спросила Таис.
– Я должен быть здесь, как должен ещё многое, независимо от того, люблю я это или нет,- тихо и, как показалось, досадливо ответил Александр.- Я хотел бы иного…
– Царицу амазонок, например! – сказал невесть откуда взявшийся Лисипп.
– Я думаю, что амазонки, посвятившие себя Артемис и единственной цели войны за свою самостоятельность, были никуда не годными возлюбленными. И ты, о царь, не узнал бы ничего, кроме горя,- сказала гетера.
– Не то что с тобой? – Александр склонился к Таис, вспыхнувшей как девочка.
– Я тоже не для тебя. Тебе нужна царица, повелительница, если вообще может женщина быть рядом с тобой.
Победитель персов пристально посмотрел на Таис и, ничего не сказав, отпустил её движением руки.
Вместе со скульптором они выбрались в сад, улучив момент сердитого спора между захмелевшими приближенными. Едва они очутились в тени деревьев, как Лисипп негромко спросил – ты посвященная орфиков? как твоё имя в посвящении? много ли открыто тебе?
– Мало,- откровенно призналась гетера.- А орфическое имя моё – Тию.
Узнав о делосском философе, Лисипп утратил свою недоверчивость и посоветовал Таис носить трехцветные ленты в глубине Персии. Лисипп был убежден, что окончательная победа над персами – дело скорое и Александр непреклонен в достижении этой гигантской цели.
Зороастрийцы в Персии поклоняются доброте в мужском божестве Ормузде, вечно борющемся со злом – Ариманом. Одежда Ормузда – те же три цвета Музы – белый, красный и синий.
– Я должен встретиться с тобой, как только Дарий будет окончательно побежден, и я устрою себе в Персид постоянную мастерскую. Ты – нелегкая модель для художника. В тебе есть что-то редкое,- закончил скульптор.
– А не состарюсь я до той поры? – рассмеялась Таис.
– Глупая, ты не знаешь Александра! – ответил Лисипп.
Дома ждала Гесиона вместе с Неархом, удравшая с симпосиона пораньше. Критянин, восторгаясь, поздравил Таис с небывалым успехом, а фиванка радостно плясала по комнате вокруг обоих.
– Этот предводитель конницы – он совсем, совсем поражен Эросом! – хохоча вспоминала Гесиона.- Ты покорила знаменитого героя подобно Ипполите!
Таис попросила Неарха рассказать, чем прославился Леонтиск.
В битве при Иссе Александр оказался зажатым в прибрежной долине огромными силами персов. Их конница, в несколько раз превосходившая числом конницу македонцев, бросилась с холмов на берег, перешла речку и атаковала правое крыло армии Александра, состоявшее из тессалийской конницы. Александр бросил на помощь фракийских всадников и великолепных критских лучников под командой очень опытного полководца Пармения.
Тессалийская конница сумела удержать берег моря до тех пор, пока гвардия Александра – тяжёлая конница «товарищеи»-гетаиров и щитоносцы не подготовили страшный удар в центр персидских сил, обрати в бегство Дария и обеспечив победу.
За геройство в битве на морском берегу тессалийские конники удостоились права первыми грабить Дамаск под начальством Пармения. В Дамаске оказалось собранным всё снаряжение персидской армии: повозки, рабы, деньги и сокровища. Поэтому Леонтиск сейчас владеет немалыми богатствами. Его наградил и Александр среди других, отличившихся в битве, разделив между ними три тысячи талантов, захваченных на поле битвы в лагере персов.
– Правда, наверное, у Птолемея богатство ещё большее. Этот военачальник мудр и терпелив, умеет собирать и выжидать. Я полагаю, что он' будет владеть тобой, а не пламенный, подобно Александру, Леонтиск,- заключил свой рассказ критянин. Таис только вздернула голову под лукавым и любящим взглядом Гесионы.
Еще не наступил первый месяц весны – мунихион, а Таис снова оказалась на корабле Неарха вместе со своей подругой и Салмаах. Они плыли по восточному рукаву Нила через Бубаститс до прорытого по указу Дария Первого канала, соединяющего Египет с Эритрейским морем и Персией. Триста лет назад канал приказал рыть египетский фараон Нехо, тот самый, по чьему указу финикияне совершили беспримерный подвиг мореходства, обойдя кругом через юг всю Либию, от Египта до Геркулесовых Столбов, и прибыли снова в Египет. Однако труд египетских рабов остался незавершенным. Лишь через два столетия Дарий Первый, располагая огромным числом военнопленных, закончил путь от рукава Нила до Суккота, лежащего на Горьких озерах в преддверии залива Героев – узкого ответвления моря между Аравийской и Синайской пустынями. В Суккоте Таис покидала судно Неарха и впервые расставалась с Гесионой надолго, может быть навсегда. Неарх отправлялся на Евфрат строить флот, чтобы двинуться на Вавилон после приказа Александра. В глубоко продуманных планах великий полководец всё же учитывал возможность поражения. В этом случае он не хотел повторять тяжкого Анабазиса[12] – похода греков к морю через горы и степи Каппадокии и Армении. Греческих наемников тогда никто не преследовал. Если же уходить, имея на плечах армию персов, то не будет возможности сохранить своих воинов и собственную жизнь. Александр считал исходом отступать к Евфрату, посадить войско на суда и уплыть от преследователей… Если победа, Неарх должен был явиться в Вавилон. Там-то и рассчитывали встретиться обе подруги.
Последнюю ночь перед Суккотом они провели без сна в помещении Таис. Холодноватый синайский ветер проникал сквозь плотные занавеси, колебля тусклое пламя светильника и заставляя подруг теснее прижиматься одна к другой. Гесиона вспоминала годы, проведенные у Таис, смешную ревность Клонарии к «рожденной змеей», веселое озорство знаменитой гетеры – тогда почти девчонки, а теперь столь великолепной в царственной своей красоте. Таис отрицала своё мнимое величие. Напомнила об истинно божественной Эгесихоре. Обе вдоволь поплакали, горюя и о спартанке и о собственной разлуке.
Из-за низких и унылых восточных холмов встало слепящее солнце, когда на пристань были брошены причальные канаты. Тут же появился Птолемей в шитом серебром финикийском плаще, с целой толпой своих товарищей. Они приветствовали прибывших громкими криками, напугавшими Салмаах, как на мемфисском симпосионе Храпевшую, бьющую передом и задом кобылу сама Таис перевела на пристань и передала опытным конюхам. Таис и Гесиона не увидели грязных извилистых улочек недавно ещё опустелого из-за войны городка. Их повезли на колеснице по северному берегу небольшого соленого озера, на восток, где на уступе долины расположился стан высших начальников Александра.
Неизбежный симпосион окончился рано – Неарх спешил. К полуночи Таис с припухшими от слез глазами вернулась с проводов в приготовленную ей роскошную палатку персидского вельможи.
Никогда не думала гетера, что таким сильным станет горе разлуки со своей бывшей рабыней. Ещё не залечилась рана от потери Эгесихоры и Менедема. Афинянка чувствовала себя особенно одинокой здесь, на пустынном склоне, перед походом в неизвестность.
Как бы угадав её состояние, несмотря на поздний час, явился Птолемей. Он развлек Таис рассказами, и она снова подпала под обаяние его ума, искусной речи, удивительной наблюдательности. С начала похода македонец вел путевой дневник, скупыми, точными записями запечатлевая удивительные события. Если критянин Неарх замечал главным образом природу морских побережий, то Птолемей оказался на высоте не только как военный, но и как исследователь обычаев и жизни народов покоренных стран. И конечно, большую долю внимания Птолемей уделял женщинам, обычаям любви и брака, что так же сильно интересовало и Таис. Он рассказывал о жутких народах, обитавших в глубине Сирии и Аравии. Они очень низко ставят женщин, считают Афродиту Пандемос – богиней разврата, не понимая её высокого дара людям. Не понимают потому, что боятся любви, перед которой чувствуют себя неполноценными и, очевидно, уродливыми, так как странно боятся обнаженности тела. Именно у них женщина не смеет даже мужу показаться нагою. Неполноценные в Эросе, они жадны до пищи и драгоценностей и очень страшатся смерти, хотя их жизнь глуха и некрасива. Подумать только, они не понимают рисунков и картин, не в силах распознать изображения. Бесполезно толковать им о красоте, созданной художником. Так и живут они на окраинах пустынь, без радости, в войнах и раздорах.
– Что ж, они совсем отвергают женщин? – удивилась Таис.
– Отнюдь нет! Они жаждут иметь их как можно больше. Огонь желания жжет их беспрерывно, потому что они пытаются подавить его извращениями и хитростью. Их грубость в делах любви нам кажется скотской. Даже песни их, долженствующие воспеть Эрос,- грязные. Например, для эллина дурной запах человека отвратителен. Эти же варвары смакуют запах пота своих возлюбленных. Их привлекает также необычный изъян тела или характера.
– Мне жаль их,- грустно сказала Таис,- но может быть, они храбры в бою, не отдавая своих чувств женщине, красоте и любви?
– Наоборот, они трусливы в делах охоты, скачек и сражений! Их жены – рабыни, они могут воспитывать только рабов. Такова расплата за темных и запуганных их женщин.
– Ты прав! – загорелась Таис.- Очень свободны лакедемонянки, а храбрее спартанцев, как народа, нет на свете. Героизм их легендарен, как и слава женщин.
– Может быть,- с неохотой согласился Птолемей и, заметив золотую цепочку на шее гетеры, спросил сурово:
– Прибавилось ли звёздочек после моей?
– Конечно. Но мало – всего одна. Я постарела.
– Хорошо бы все так старели,- буркнул Птолемей.- Покажи! – И, не дожидаясь, сам вытащил цепочку наружу.
– Двенадцать лучей! И «мю» в центре – тоже двенадцать или это имя?
– Имя и цифра. Но не пора ли – за холмами начинает светать?
Птолемей угрюмо вышел, не прощаясь. Таис ещё не видела его таким и недоуменно пожала плечами, ныряя под легкое теплое покрывало и отказавшись даже от вечернего массажа, который собиралась сделать ей новая рабыня. Эта девушка с Кипра, купленная в Сирии, оправдывала прозвище, данное кипрянкам. Климакидами, или лесенками, называли их за раболепство, с которым они подставляли спины своим госпожам, когда те всходили на колесницу. Она не понравилась афинянке, и Таис решила с ней расстаться. Вторая рабыня – злая и гордая финикиянка, похожая на жрицу неведомого, бога, сумела завоевать уважение своей госпожи и, в свою очередь, стала выказывать ей симпатию. Мрачные глаза За-Ашт заметно теплели, останавливаясь на Таис, особенно когда госпожа не могла видеть её взгляда. Весь следующий день Таис провела в своем шатре. Унылая равнина вокруг не возбуждала любопытства, а весь большой отряд македонской конницы был в горячке подготовки к дальнейшему походу. Всё время подходили новые сотни, собранные из македонцев, временно расселившихся в Дельте, на захваченных участках плодородных земель.
По древней дороге сквозь Эдом в Дамаск войска шли до Тира – главного места сбора армии. Начинался первый этап пути, в четыре с половиной тысячи стадий, как насчитывали опытные проводники и разведчики дорог.
Через пустынные низкие плоскогорья, горы, покрытые дремучими лесами, долины и побережья пролегала эта дорога – свидетельница походов множества народов, забытых кровавых сражений, бегства и скорбного пути увлекаемых в рабство. Гиксосы, ассирийцы, персы – кто только не стремился на протяжении тысячелетий попасть в плодородный и богатый Египет. Даже скифы, с далекого востока, от кавказских владений, проходили здесь, достигнув границ Египта.
Пешие отряды отборных воинов, пользуясь сотнями колесниц, захваченных у персов, не желая расставаться с полученными богатствами, уже отправили своё имущество в Тир и сами ушли туда. Александр со свойственной ему стремительностью опередил Птолемея и находился уже в Тире.
Таис сказала Птолемею, что не хочет пользоваться колесницей. Зубодробительная тряска этих экипажей по каменистым горным дорогам омрачила бы весь путь. Македонец согласился и приказал привести Салмаах, чтобы знатоки осмотрели кобылу перед долгой поездкой. Явился и Леонтиск – едва ли не лучший знаток лошадей во всей армии Александра. Несколько дней, считая и проведенные на корабле, в корм Салмаах добавляли льняное семя, чтобы очистить кишечник. Теперь её чегравая шерсть, отлично вычищенная пафлагонскими конюхами, блестела темным шелком.
Леонтиск провел ногтями по спине Салмаах, сильно надавливая. Лошадь вздрогнула и потянулась. Тессалиец вскочил на неё и понесся по равнине. Ровный стук копыт заставил знатоков одобрительно закивать, однако начальник тессалийской конницы возвратился недовольный.
Тряская рысь! Смотри – передние копыта, хотя крупнее и круглее, но не больше задних. Бабки слишком крутые скоро стопчет копыта на каменистых дорогах Сирии…
Таис, подбежав к кобыле, обняла её за шею, с готовностью защищать свою любимицу.
– Неправда! Она хороша, ты сам восторгался ею на празднике. Смотри, как она стоит – нога в линию ноги.
– Ноги длинноваты, лучше бы покороче…
– А какая широкая грудь.
– Да, но узковат зад. Потом смотри – у неё длинный и вытянутый пах, на всю ладонь и ещё два пальца. Хоть ты и легка, но если делать по двадцати парсангов, то у неё не хватит дыхания.
– Прежде всего не хватит у меня. Иль ты равняешь меня с собою?
Тессалиец расхохотался, вертикальная морщина под его переносьем разгладилась, насупленные непреклонные брови поднялись, и афинянка увидела в -грозном воине совсем молодого человека, почти мальчика. В противоположность спартанцам, считавшим зрелость лишь с тридцати лет, македонцы начинали служить воинами с 14-15 лет и к 25 годам становились закаленными, всё испытавшими ветеранами. Начальник тессалийской конницы, видимо, также был юным ветераном, как многие высшие начальники Александра.
– Прости меня. Ты привязана к своей лошади, как и должен каждый истинный конник. И Салмаах совсем неплохая лошадь. Всё же, если поедешь в Азию с нами, тебе следовало бы обзавестись другим конем, а Салмаах останется при тебе, хотя бы для танцев.
– Откуда я возьму другую лошадь! – сказала обиженная за свою кобылу Таис.- Да ещё лучше моей красавицы…
Она похлопала Салмаах по крутой шее, а та покосилась недобрым глазом на Леонтиска, будто понимала, что её унижают.
Леонтиск переглянулся с Птолемеем, и македонец махнул кому-то рукой.
– Эй, привести коня госпоже Таис!
Гетера не успела ничего спросить, как откуда-то послышался чеканный дробный топот. Мальчик, сдерживая рыжего с медным отливом коня, вынесся вперёд и едва осадил горячую лошадь, запрокинувшись назад и налегая на поводья.
Этот конь был весь медно-рыжий без единого пятнышка, блестящий, переливающийся искрами. Но подстриженная грива и пышный, тонкий у репицы хвост, почти чёрные, отливающие синим такие же глаза и копыта удивительно украшали животное. Афинянка никогда не видала лошадей такой масти.
Таис сразу бросились в глаза удлиненное тело с крутыми боками и более короткие, чем у Салмаах, ноги, передние с большими, чем у задних, копытами. Длинная отлогая лопатка, длинная холка, широкий круп – все эти достоинства были очевидны и не знатоку. Поднятая голова и высоко несомый хвост придавали коню особенно гордый вид. Из-за широких раздутых ноздрей морда лошади казалась серьёзной, почти злой. Но стоило поглядеть в большие добрые глаза животного, как опаска исчезала. Таис смело подошла к коню, приняв поводья из рук мальчика, потрепала его по шее, и рыжий жеребец издал короткое, легкое ржание.
– Он признает тебя! – довольно воскликнул Птолемей.- Ну что ж, владей! Я давно присматривал для тебя энетского коня таких качеств, что встречаются у одного на сотню самых чистокровных.
– Как зовут его?
– Боанергос (Дитя Грома). Ему шесть лет, и он хорошо выезжен. Садись, попробуй.
Таис сбросила военный плащ, в который куталась от ветра, ещё раз погладила рыжего жеребца и вскочила ему на спину. Конь словно ожидал этого и сразу пошел широкой размашистой рысью, всё сильнее ускоряя ход. Удивительное дело – после рыси Салмаах Таис почти не чувствовала толчков. Лошадь покачивалась из стороны в сторону, ударяя двумя копытами одновременно. Заинтересованная афинянка заметила, что лошадь переставляет сразу обе ноги одной стороны – переднюю левую с задней левой, переднюю правую с задней правой. Это был иноходец – род лошадей, на которых Таис ещё не ездила.
Восхищенная бегом иноходца, Таис обернулась, чтобы послать улыбку великим знатокам лошадей, и невольно крепче свела колени. Чуткий конь рванулся вперёд так, что афинянка слегка откинулась назад и на мгновение оперлась рукой о круп лошади. Её сильно выступившая грудь как бы слилась в одном устремлении с вытянутой вперёд шеей иноходца и прядями длинной гривы. Волна свободно подвязанных чёрных волос гетеры заструилась по ветру над развевающимся чёрным хвостом рыжего коня. Такой навсегда осталась Таис в памяти Леонтиска.
Как бы желая показать, на что он способен, рыжий иноходец несся быстрее ветра, ровно неся туловище и раскачиваясь из стороны в сторону. Всё чаще становилась дробь копыт, но не уменьшался размах хода, и Таис казалось, что земля сама мчится под ноги замечательного коня. Чуткое ухо танцовщицы не могло уловить ни одной ошибки в точном ритме, который напоминал гетере полузвонный темп танца менад в празднество Диониса – два удара на одном звоне капель быстрой клепсидры, употреблявшейся для расчета времени в танцах.
Рыжий иноходец выбрасывал передние ноги, будто стремясь захватить побольше простора. Таис, преисполнившись нежностью, гладила его шею, а затем стала осторожно сдерживать порыв коня. Боанергос повиновался не сразу. Лишь после того, как Таис сильно сжала его коленями. Он понял умение и силу всадницы и подчинился без дальнейшего промедления. Когда иноходец пошел шагом, афинянка почувствовала, что его походка менее удобна для такой езды, как ни приятна рысь. Широко шагая одной стороной тела, конь как бы извивался под всадницей, заставляя её слегка поворачиваться из стороны в сторону. Чтобы смотреть вперёд, Таис надо было направлять движения нижней половины тела легкими поворотами корпуса в такт движению коня. Это не показалось утомительным гибкой танцовщице, но всё же она пустила иноходца во весь мах к лагерю, подлетела к группе знатоков и осадила коня как раз в тот момент, когда они собирались отпрыгнуть в сторону.
– Как нравится тебе Боанергос? – спросил Птолемей.
– Очень!
– Теперь ты понимаешь, что такое конь для дальних походов? Пойдет рысью тридцать парсангов. Хотя у сирийцев есть пословица, что кобыла лучше жеребца, ибо подобна змее: от жары только делается сильнее,- но не та у неё стать.
– Да! Посмотри на ширину его горла, погляди, как высоко он несет хвост – в нем до краев налита сила жизни,- сказал один из знатоков.- Такого коня не купишь за целый талант, потому что он – редкость.
– Таис – тоже редкость! – сказал Леонтиск.- Кстати, кто заметил…
– Я,- выступил вперёд молодой лохагос.- И госпожа и конь одномастны! Только глаза разные!
– Заслужил ли я прощенье? – спросил Птолемей.
– За что? – удивилась гетера.- Впрочем, если виноват, про то знаешь сам. Всё равно – заслужил. Лови! – И Таис спрыгнула прямо с лошади в объятия Птолемея, как то она не раз делала с Менедемом. Но если могучий спартанец стоял скалой, то Птолемей, несмотря на всю его силу, пошатнулся и чуть не выронил гетеру. Она удержалась, лишь крепко обхватив его шею.
– Дурное предзнаменование! – засмеялась Таис.- Не удержишь.
– Удержу! – самоуверенно бросил Птолемей.
Таис освободилась из его рук, подбежала к иноходцу и, нежно лаская, поцеловала в теплую, мягкую морду.
Боанергос переступил несколько раз, выгнул шею и слегка толкнул Таис головой с коротким приглушенным ржанием, скорее фырканьем. Нельзя было выразительнее дать понять, что Таис ему нравится. По знаку Птолемея раб подал Таис кусок медовой ячменной лепешки, и она, разнуздав иноходца, накормила его лакомством. Конь, поев, потерся о её плечо, и когда его уводили, Таис показалось, что он, оглянувшись, подмигнул ей, настолько лукавой была его морда.
Несмотря на все старания Птолемея, прежние отношения с Таис не возрождались. Горячая, шаловливая и отважная девчонка, казавшаяся македонцу идеальной возлюбленной, уступила место другой женщине, не менее отважной, но с большей внутренней силой и загадочной по своим интересам. Они не совпадали с интересами самого Птолемея, зоркого практика и хорошего стратега. По жадности к знаниям Таис напоминала ему самого Александра. Крепко запомнился Птолемею один ночной разговор, когда он пытался увлечь Таис политикой.
Распространяясь об идеях Платона, Аристотеля, афинской демократии, спартанском военном государстве, он говорил о необходимости создания нового города, более блестящего и славного, чем Афины. Владения Александра уже превратились в прочную империю, захватывая всё побережье Внутреннего моря от Геллеспонта до ливийских берегов. Ни одно из прежних государственных установлений: полис (город-государство), монархия, олигархия не подходили этому царству – ничего, кроме тирании, то есть правления одного человека, властвующего военной силой. Но тирания – недолговечна, военное счастье изменчиво, ещё случайнее жизнь полководца, в особенности столь ярого бойца, как Александр. Необходимо теперь же составить четкий план построения империи Александра, а царь даже не подумал о названии своего государства…
Птолемей заметил, что Таис скучает и слушает из вежливости. В ответ на его нарочитое негодование Таис спокойно сказала, что все эти мысли кажутся ей незрелыми. Нельзя наперед задаваться придуманными идеями, а надо делать то, что лучше для людей сейчас, в настоящий момент.
– Людей? Каких людей? – раздраженно спросил Птолемей.
– Всех!
– Как так всех?! – Македонец осекся, увидев снисходительную улыбку, мелькнувшую в лице гетеры, и вдруг вспомнил, что то же самое говорил ему Александр в своих рассуждениях о гомонойе – равенстве в разуме всех людей.
Дорога неуклонно шла на север. Чаще встречались острова лесов, зелеными крепостями возвышавшиеся посреди сероватого моря кустарниковых зарослей на склонах. Таис с детства привычны были жесткие, царапающие чащи кустарникового дуба, фисташки, мирта. Как и в Элладе, встречались заросли черноствольного земляничного дерева, темные рощицы лавра, где становилось душно даже в свежие дни. Афинянка любила высокие сосны, раскидистые, длинноиглые, с мягким ковром хвои и косыми лучами солнца, пробивавшегося сквозь кроны. Когда дорога пошла через гребни и плоские вершины горных кряжей, войско обступила первобытная мощь древних кедровых и пихтовых лесов. Толстенные, буграстые стволы пихт с прямыми, опущенными как у елей ветвями загораживали весь мир, создавая глухое, полутемное царство тишины и отчуждения. Сквозь их блестящую, жесткую и короткую хвою едва проникало могучее сирийское солнце. Дорога виляла между громадными, надменными и грубыми по формам деревьями, уступая лесным великанам. Неизгладимое впечатление произвела на афинянку первая же встреча с рощей ливанских кедров. До сих пор только дубы и очень большие сосны, росшие в священных местах, внушали Таис чувство благоговения. В рощах и лесах, как бы велики ни были подчас деревья, они утрачивали свою особость, становились толпой, из которой глаз выхватывал лишь отдельные черты, в сумме составлявшие образ дерева.
Здесь же каждый кедр был личностью и множество колоссальных деревьев не сливалось в одно впечатление леса. Ряд за рядом замечательные, неповторимые гиганты приближались, позволяя обозреть себя, и скрывались позади за поворотами дороги.
Стволы толщиной до десяти локтей с чешуей грубой нетолстой коры цвета шерсти Салмаах словно оплывали от собственной тяжести, буграми и вздутиями внедряясь в каменистую почву. Кедры начинали ветвиться очень низко, извиваясь громадными ветвями самой замысловатой формы. Змеи, гидры, драконы вырисовывались на слепящем небе. Деревья напомнили Таис гекантохейров – сторуких порождений Геи, восставших против неба всей своей тяжкой силой.
Ниже по склонам виднелись более стройные деревья, уцелевшие от топоров финикийских судостроителей и библосцев, заготовлявших дерево для Соломонова храма. Эти исполины стояли прямо, нередко разветвляясь на две вершины и раскидывая могучие ветви в необъятную ширь. Миллионы мелких веточек, опушенные короткой, темно-зеленой, иногда голубоватой хвоей, простирались горизонтально, образуя плоские узорные слои – ряд за рядом, подобно лестнице древожителей – дриад, вздымавшихся ввысь.
Птолемей объяснил, что здесь лишь незначительные остатки некогда могучих лесов. Севернее они становятся всё обширнее и величественнее, особенно в таврских горах Киликии, в Южной Каппадокии и Фригии. Таис, услыхав об уничтоженных здесь лесах, внезапно подумала, несмотря на свою любовь к красивым кораблям, что даже эти важнейшие изделия человеческих рук не стоят срубленного великана. Уничтожить колоссальное дерево казалось посягательством человека на святые права Геи, кормилицы, всеприносящей. Несомненно, это должно караться особой немилостью матери-земли. Здесь наказание проявилось в бесчисленных грядах выжженных солнцем хребтов, раскаленные камни которых днем и ночью источали душный жар…
Миновав рощу кедров, дорога вывела македонский отряд на уступ обрывистых светлоскальных гор со скудной растительностью, исполосованных ветртикальными темными рёбрами, как выступы на стенах города. Путь приближался к морю.
– И здесь нет зверей? – спросила Таис.- Можно не опасаться за коня?
– Кое-где в горах попадаются львы и пантеры, но они стали редкими из-за постоянной охоты на них. Несколько веков назад на равнинах и холмах Сирии водились слоны мелкой породы. На них охотились египтяне и финикийцы, добывали слоновую кость для Крита и окончательно истребили слонов.
Таис легко совершала переходы по триста стадий в день. Птолемей не торопился, чтобы дать подтянуться последним отрядам из Дельты. Леонтиск со своими тессалийцами умчался вперёд. Перед разлукой он научил Таис пользоваться персидским потником с широкими ремнями и боевым нагрудником. Афинянка, вначале упрямившаяся, оценила удобство его в дальнем походе. Леонтиск подарил Таис сосуд с настойкой из листьев и зеленой скорлупы грецкого ореха, варенных в уксусе. Обтертые ею, Боанергос и Салмаах перестали бояться кусачих мух. Гнусные насекомые даже не садились на лошадей. Тессалиец рассказал Таис правила обтирания вспотевших коней, и теперь гетера неуклонно наблюдала за тем, чтобы конюхи обтирали лошадь, всегда начиная с ног. Если лошадь утомлялась, у неё холодели уши. Леонтиск объяснил, как надо их растирать, возвращая коню силы. И ещё много мелких, очень нужных секретов узнала Таис в течение пяти дней, пока тессалийцы шли вместе с отрядом Птолемея. Теперь, после декады пути, около трёх тысяч стадий отделяло отряд от границы Египта.
Перед уступами невысоких гор показалась расширяющаяся к морю равнина. Тяжкие, изогнутые стволы каменных дубов с их мелкими, круглыми и темными листочками, скорее походившие на мелколистный лавр, образовали естественное укрепление вокруг нее. Развалины массивных строений в восточной части равнины возвышались над беспорядочно стеснившимися домиками обитаемого городка. Это был Армагеддон, один из «колесничных» городов древнего царя Соломона, с конюшнями, семь веков тому назад вмещавшими несколько сот лошадей. Птолемей рассказал Таис о древнем пророчестве еврейских мудрецов. Именно здесь, на равнине Армагеддона, произойдет последняя решающая битва между силами зла и воинством добра. Пророки не назвали сроков битвы. Позднее Таис узнала, что философы Индии предсказали время решающего сражения Света и Тьмы, но не назвали места. Считалось, что великое сражение индийских легенд, затеянное полубожественными властителями в утеху тщеславия и властолюбия, погубило цвет их народов и открыло новую историческую эпоху накопления злобы и деспотизма – Калиюгу. После окончания Калиюги и должна была произойти ужасающая битва.
Соединив оба пророчества, Таис определила, что битва Армагеддона должна быть через двадцать три с половиной века посла года её рождения, и удивилась, как могли люди интересоваться тем, что может случиться в невероятно далеком грядущем. Однако вспомнив, что в Индии ещё сильнее, чем орфики, верят в перевоплощение и череду повторных рождений, она поняла. Если человек верил в бесконечную длительность своего обитания на земле, то немудрено, что его интересовали события и столь отдаленного будущего. Однако сама Таис не могла верить в возможность бесконечных перевоплощений. Откровения орфиков ещё не преодолели всосанных с молоком матери эллинских представлений о преходящести земной жизни. Бесконечное же блуждание во мраке Аида никого не привлекало…
Дорога спустилась к морю и пошла вдоль берегов до самого Тира. Птолемей вдруг заторопился, и они проскакали оставшиеся четыреста стадий за день и часть лунной ночи. Для Таис, закалившейся уже достаточно, с её превосходным конем, этот последний бросок не доставил особых затруднений. Финикиянке За-Ашт Таис поручила повозку со своими вещами и Салмаах. Примчавшись в громадный лагерь около Тира, гетера узнала причину спешки Птолемея. У Александра произошла первая крупная стычка с наиболее опытными и старыми военачальниками македонского войска. Дарий прислал письмо, предлагая мир, гигантский выкуп и отдавал всю прибрежную часть Азии с Египтом. Александр отверг предложение, ответив, что до тех пор, пока Дарий не явится сюда для решительного сражения или же для того, чтобы сложить свой титул к ногам Александра, он будет преследовать его до конца ойкумены.
Старейший из македонских военачальников Пармений, сподвижник Филиппа, первый возроптал против столь заносчивого ответа. «Если бы я был Александром, я принял бы условия персов»,- сказал Пармений. «И я бы принял,- согласился Александр,- если бы я был Пармением». Старшие полководцы считали, что нельзя без конца испытывать военное счастье, особенно когда у противника ещё есть огромные силы. Удаление от моря в глубь страны, в беспредельные равнины, опасно. Армия македонцев может оторваться от путей снабжения, и совершенно неизвестно, где и когда Дарий соберет свои войска для нанесения решительного удара. Хотя армия отдохнула за зиму, но впереди знойное лето. В напряженном походе в неизмеримую даль войско измотается, особенно главная сила македонцев – пехота – фаланга и щитоносцы. Последние теперь назывались аргироаспидами – «серебряными щитами», получив эти украшения за неслыханную отвагу при Иссе. Соображения, подкрепленные подсчетом невиданной добычи, небывалых побед, завоеванных земель и захваченных рабов, были настолько вескими, что старший, более осторожный, состав начальников принял сторону Пармения. Молодые военачальники, среди которых не хватало одного Птолемея, решительно стали за продолжение похода, окончательный разгром Дария и захват земель до края ойкумены.
Александр понимал, что молодежью руководит азарт битв и любовь к приключениям больше, чем какие-либо другие соображения. Сам великий стратег понимал грозную опасность дальнейшей войны, но в отличие от старших видел ещё и невозможность прекратить ее. После битвы при Иссе, разгрома финикийских городов и захвата Египта уже нельзя было остановиться на полдороге. Через несколько лет его великолепная армия, рассредоточенная по захваченным землям, частью вернувшаяся на родину ветеранами, перестанет быть той надежной боевой силой, с которой можно было бы противостоять полчищам персов. Даже без войны тридцать тысяч македонцев растворятся по берегам Внутреннего моря, как соль в воде. Для Александра не было выбора. Он с упорством, унаследованным и от матери и от Филиппа, хотел осуществить давнюю юношескую мечту. Пройти на восток, туда, где вздымается на небо колесница Солнца из-за края земли и вод океана,- предела смертной жизни, до мыса Тамар древних карт…
С последнего перевала лагерь македонцев раскинулся россыпью огоньков. Несмотря на поздний час, маленькие костры ещё горели, освещая круги оживленно беседовавших воинов. Другие, почему-либо не поевшие, ожидали, пока испекутся лепешки и поджарится мясо, всю зиму в изобилии доставлявшееся армии по распоряжению Александра.
Птолемей сдержал утомленного коня и повернулся на ноге, чтобы оказаться лицом к лицу с Таис. Гетера подъехала вплотную, видя намерение Птолемея сказать нечто тайное.
– Слушай, орфеянка! Иногда ты как-то прозреваешь верным решением. Как бы ты посоветовала Александру – мириться с Дарием или идти на него?
– Царь не нуждается в советах, тем более моих!
– Я понимаю это более, чем кто другой. Вопрос касается тебя, если бы тебя спросили?
– Я отвечу – вперёд, только вперёд. Нельзя останавливаться! Это гибель!
– Так и знал! – восхищенно воскликнул Птолемей.- Ты истинная подруга для полководца и, может быть,- царя!
С этими словами Птолемей обнял Таис, привлекая к себе, чтобы поцеловать, и вдруг с криком отпрянул. Пришпоренный пятками конь его прыгнул в темноту. Озадаченная исчезновением македонца, Таис оглянулась и, сообразив, что произошло, начала громко смеяться. Боанергос, ревниво охранявший свою всадницу, больно укусил Птолемея. Через мгновение македонец явился снова.
– Поехали вниз! – И, не посмотрев на гетеру, дал поводья своей лошади.
В боковом приделе шатра Александра горели неяркие светильники. Утомленный полководец лежал на широкой и жесткой постели, слушая Таис. Он призвал к себе гостью накануне выступления, после того как запретил ей танцевать для военачальников. Таис любовалась вспышками внезапного, стремительного любопытства в его глазах под массивным покатым лбом, когда он поднимал тяжёлую голову от подложенного под неё локтя.
Чёрный от времени щит Ахиллеса висел над его ложем. Александр не расставался с ним с тех пор, как взял его в храме на развалинх Трои и повесил вместо него свой. Тяжесть щита свидетельствовала о принадлежности могучему герою, образ которого с детства увлекал македонского царевича. Но Александр носил в своей душе обидное разочарование, испытанное им и многими до него на холме Илиона. Здесь сражались все герои Илиады. Это трудно было представить себе, стоя перед небольшим холмом. Конечно, прошло почти тысячелетие, однако гигантские храмы Египта, дворцы Крита и города Финикии ещё старше! Александр примирился с утратой детских фантазий о Трое, лишь когда понял, что с каждым столетием увеличивается число людей на лике Геи, ширятся просторы ойкумены и всё больших требуют свершений истинно величественные дела. Он исполнил мечту своего отца Филиппа и воинственные стремления Изократа[13] с лихвою. Теперь, если удастся полностью разгромить Дария и завоевать Персию…
Таис как будто угадала его мысли, спросив:
– А когда ты уничтожишь Дария и откроешь путь в Азию, что тогда?
– На восток, до океана! – ответил Александр, испытывавший необъяснимое доверие к афинской гетере.
– Далек ли путь?
– Имеешь ли ты понятие о диафрагме хребтов, разделяющих сушу?
– Немного знаю.
– Отсюда до восточной оконечности её – мыса Тамар на дальнем краю суши – тридцать тысяч стадий.
– Иохеэра (стрелометательница Артемис)! И это пройти непрерывно сражаясь?
– Не так уж много. Чтобы добраться сюда из Мемфиса, ты уже проехала больше четырех тысяч стадий. Я думаю, что после победы над Дарием там не останется большого войска. За год-полтора я дойду до берегов океана, где не был ещё ни один смертный и даже бессмертный… кроме Гелиоса…
Проницательный взгляд Александра не уловил в лице Таис ожидаемого восхищения. Гетера, казалось, впала в задумчивость.
– Это и есть твоя заветная мечта? – тихо спросила она, опустив голову.
– Да! С юности она преследует меня. Теперь я стою у порога её осуществления.
– А сколько тысяч человек погибнет, устилая твой путь трупами? Стоит ли того таинственный мыс? Наверное, голая скала на берегу мертвого океана?
Великий полководец расхохотался неожиданно и радостно.
– Женщина, даже самая умная, останется всегда короткомыслящей. Такова была и Аспазия у Перикла…
– Если бы он послушал ее, не кончил бы дни в позоре!
– Не будем вспоминать ошибки великих. Ты же считаешь только потоптанную траву, не видя табуна, на ней вырастающего!
– Мой ум действительно мал. Я не понимаю тебя, царь!
– Это так просто! Я убью лишь тех, кто противится продвижению моего войска. Оно пройдет, как борона, равняющая людей. Разве не говорила ты сама о том, что хорошие люди – повсюду похожи, разве не восхищалась моим противодействием учителю – Аристотелю. Я думаю, что умные люди всюду достойны и гомонойа – равенство в разуме – должно соединить Персию, Индию, Элладу и Египет, Италию и Финикию. Сделать это можно только военной силой…
– Почему?
– Потому что владыки и тираны, полководцы и архонты боятся потерять свои права в новом государстве, раствориться среди множества достойнейших. Они заставят свои народы сражаться. Принудить их к повиновению можно, только сломав их крепости, убив военачальников, забрав богатства.
– И ты в силах сделать это в громадной необъятности ойкумены?
– Только я. Боги сделали меня непобедимым до самой смерти, а ойкумена не столь уже необъятна, как я говорил тебе. Пройду к Парапамизу за крышу мира, до Инда и дальше на юг до океана, а Неарх обмерит берега от Вавилона до встречи со мною на краю земли.
– Слушая тебя, веришь учению еврейских мудрецов,- воскликнула Таис.- У них сефирот – разум, иначе Сердце – Бина – женское начало, мудрость, или Хокма,- мужское. С тобой я понимаю, что если женщины – это разумный порядок, то мудрость, его разрушающая, истинно мужская!
Философические рассуждения Таис были прерваны появлением Чёрного Клейта. Он оглянулся на афинянку, уловил едва заметный кивок полководца и сказал:
– Тебя домогается некий мудрец. Он говорит, что владеет важным аппаратом (под этим именем македонцы подразумевали боевые машины) и может рассказать о нем только тебе. А ты завтра покидаешь лагерь…
– Вот как! Они знают даже раньше меня! Пожалуй, это в самом деле мудрец или великий механик. Пусть войдет.
Полноватый человек небольшого роста, с быстрыми глазами вошел, низко кланяясь, настороженно осмотрел Таис, нашел, очевидно, что столь красивая женщина, несомненно, глупа, как беотийская овца, и опустился на колени перед Александром.
– Каков же твой аппарат и где он? – спросил царь.
– Пока только здесь,- пришелец показал на лоб и сердце.
– Как же ты смел…
– Не гневайся, о царь! Идея настолько проста, что создать аппарат – дело получаса и самых простых рук.- Изобретатель извлек из складок одежды массивный, очень острый и заершенный медный гвоздь в эпидаму длиной[14].
– Надо взять широкие кедровые доски и усеять их этими гвоздями. Сотня таких досок, разбросанных перед защищающимися, остановит любую самую бешеную атаку конницы, а ведь можно изготовить не одну, а многие сотни. Они легки для перевозки и просты в обращении. Представляешь, насколько действенна такая защита? Лошадь, наступившая на гвоздь, оторвет ногу, лишь оставив копыто, а наступив обеими ногами, упадет и сбросит своего всадника. А тот, если доски будут настелены достаточно хорошо, тоже упадет на гвозди – и конец, более уже не подымется с заершенных гвоздей, умирая страшной смертью. Твоим воинам останется лишь подобрать оружие и украшения… Очень простая и очень действенная защита.
Действительно, очень простая и действенная,- медленно сказал Александр, пристально оглядывая изобретателя. Уголком глаза царь увидел отвращение на лице Таис, которого афинянка не пыталась скрывать.
– Ты один придумал такое? Больше никто не знает?
– Нет, нет, великий победитель! Я – только тебе… думал, что только ты сможешь оценить всё значение придуманного мною! И – наградить…
– Да… наградить,- задумчиво и тихо сказал Александр, и вдруг глаза его загорелись гневом: – Есть вещи, которых не позволено переступать ни смертному, ни даже богам. Истинная судьба решается в честном бою лучших с лучшими… Клейтос! – крикнул он так, что поднявшийся было с колен изобретатель вновь упал перед царем.
Гигант вихрем ворвался в шатер.
– Возьми его и убей, заткнув рот, немедленно!
Вопли изобретателя за палаткой оборвались. В наступившем молчании Таис опустилась на ковер к ногам Александра, восхищенно глядя на него снизу и поглаживая ладонями глубокие шрамы на его обнаженных голенях. Александр положил руку на её затылок, под тяжёлый узел волос, и хотел приподнять афинянку для поцелуя. Снаружи шатра послышались веселые голоса, оклик Чёрного Клейта, смех Гефестиона. Вошли приближенные Александра, среди них и Пролемей.
Прибыл посланный от Лисимаха. Мост через Евфрат у Тхапсака готов. Передовой отряд агриан уже перешел на левый берег. Сведения от криптиев – тайноглядов путаны и противоречивы, поэтому переправа приостановлена…
– Зачем? – Александр поднялся во весь рост, забыв о Таис. Гетера выскользнула из палатки, сделала прощальный знак Чёрному Клейту, восседавшему подобно статуе на крепком сундуке в первом отделении царского шатра, и вышла под крупные звёзды сирийской ночи. Осторожно спускаясь но сыпкой щебнистой тропке к ручейку, у которого стояла её палатка, она услыхала взрыв могучего смеха, далеко разнесшегося в ночной тишине из палатки Александра.
Таис в задумчивости остановилась у входа. За-Ашт со своим шипящим акцентом звала её для вечернего омовения, Гетера отослала финикиянку спать и уселась на дамасской кожаной подушке слушать слабый плеск ручья и смотреть в небо. За последнее время ей редко удавались свидания с небом, необходимые для восстановления душевного мира. Колесница Ночи склонялась за холмы, когда на склоне посыпались камешки от твердых, тяжёлых шагов Птолемея.
– Я пришел проститься! – объявил македонец.- Завтра мы помчимся впереди всех на Дамаск и оттуда на север через Хамат на евфратскую переправу.
– Как далеко?
– Три тысячи стадий.
– Артемис агротера! – вырвалось у Таис. От неожиданности она всегда призывала Артемис.
– Пустяки, милая, в сравнении с тем, сколько ещё предстоит пройти. Тебя я поручаю начальнику отряда, назначенного охранять переправу. Ты переждешь решения судьбы…
– На реке, в воинском лагере?
– Нет. Сам Александр посоветовал… он почему-то заботится о тебе.
– Разве ты забыл, что он пригласил меня ещё в Афинах?
– Забыл! Он поступает, как будто ты…
– Может быть, я и хотела бы, но это не так. Что же советовал Александр?
– Триста стадий на север от переправы, на царской дороге из Эфеса в Сузу, в сосновых рощах на священных холмах, лежит Гиераполь с древними храмами Афродиты Милитис. Ты передашь главной жрице этот серебряный ларец с печатью Александра, и они примут тебя как посланницу бога.
– Кто не слыхал о гиерапольском святилище! Благодарю и завтра же тронусь в путь!
– До переправы тебе не нужно охраны, а потом – дело одноглазого Гигама – у него триста воинов. Но довольно о делах – всё решено. Ты подождешь меня или посланного за тобой или иного известия!
– Не хочу «иного известия», верю в победу! – Таис обняла Птолемея, привлекая к себе. – Потния Терон (владычица зверей) будет за вас. Я принесу ей богатые жертвы, ибо все уверены, что она владычествует на равнинах за рекой и дальше…
– Это будет хорошо,- сказал македонец,- неизвестность лежит перед нами, пугая одних, разжигая других. Только что мы с Александром вспомнили, как в Ливийской пустыне охотились на бория – зверя, которого никто из жителей Египта не видел, а ливийцы страшились настолько, что опасались даже упоминать о нем. Мы не нашли бория – не повторится ли с Дарием то же самое?
– Этому вы и смеялись, когда я ушла?
– И ещё одной вещи, о которой не принято говорить с женщинами,- ответил Птолемей.
Македонец покинул Таис, когда начинало светать и бряцание конской сбруи разнеслось по лагерю. Птолемей остановился, отбросив занавесь входа, с горящими глазами и раздувающимися ноздрями.
– Кинюпонтай фонон халинои! – произнес он звучно строфу известной поэмы – «удила коней звенят о смерти!».
Таис сделала пальцами охранительный знак, занавесь упала, и македонец поспешил к шатру полководца, где собирались его приближенные. Таис, по своему обыкновению, простерлась на ложе, раздумывая и прислушиваясь, пока шум в лагере не прекратился и копыта затихли вдали.

Глава IX У МАТЕРИ БОГОВ

Странен и диковат был храм Великой, или Превышней, Богини Ашторет, Владычицы Нижней Бездны, Женственной Триады: Аны, Белиты и Давкипы, Царицы Земли и Плодородия, Кибелы и Реи Всеуносящей, Матери Богов, Властительницы Ночей. Вовсе не Афродиты, как ошибочно назвал его Александр, а за ним и Птолемей.
На опушке рощи громадных сосен двойные стены с кубическими башнями очерчивали квадрат обширного двора с рядами низких раскидистых деревьев неизвестной Таис породы. К изумлению гетеры, между деревьями ходили и лежали огромные пятнистые быки, лошади и львы, а на стенах восседали чёрные орлы.
Стража в позолоченной броне с копьями длиной в десять локтей пропустила только Таис и За-Ашт, оставив в междустенье всю охрану гетеры. Прядая ушами, кони чуяли присутствие хищников, в то время как их собратья во дворе храма не обращали на львов никакого внимания. Даже сюда достигал аромат аравийских благовоний, струившихся из раскрытых дверей храма, стоявшего на платформе неотесанных камней. Таис поспешила дойти до лестницы, но странная компания зверей не удостоила женщин и провожатых даже взглядами.
Столбы чёрного гранита по сотне локтей вышины, по преданию воздвигнутые якобы Дионисом, охраняли вход в южную часть двора с широко раскинувшимися крыльями храма из крупных зеленых кирпичей. На крышах боковых пристроек росли сливы и персидские яблоки. С платформы белокаменная лестница вела к главному входу над широким кубическим выступом, облицованным блестевшей на солнце глазурованной темно-красной керамикой. Вход разделялся двумя колоннами на три проема в широкой раме из массивных глыб чёрного камня, по сторонам которой по семь квадратных колонн поддерживали плоскую крышу с садом и прогулочной площадкой. Центр крыши увенчивала прямоугольная надстройка без окон и дверей.
Кто-то из могущественных покровителей Таис предупредил о её приезде. Едва гетера ступила на площадку у входа, как перед ней очутилась целая толпа женщин. В центре группы стояли мужчина и женщина в тяжёлых, расшитых одеяниях одинакового покроя, но разного цвета – белого у мужчины, чёрного у женщины.
Таис передала ящичек от Александра и удостоилась низкого поклона. Жрица в чёрном пеплосе взяла её под руку и повела в глубь храма. За дверями, обитыми зеркально полированным электроном, находилось святилище с потолком из листового золота.
На прямоугольной глыбе белого камня восседала небольшая, в два с небольшим локтя вышины, статуя Великой Матери – Астарты, или Реи. Очень древнее изображение (по преданию, ему было несколько тысяч лет), нагой женщины из терракоты, покрытой светло-коричневой глазурью цвета очень загорелой кожи. Женщина сидела на подогнутых под себя ногах, слегка повернув туловище направо, и, подбоченившись, упиралась ладонями в свой выпуклый живот. Необъятные бёдра, куда шире массивных плеч, служили пьедесталом могучему телу с тяжёлыми руками, большими и правильными полусферическими грудями. Шея прямая и высокая, почти равная по окружности узкой удлиненной голове с едва намеченным лицом придавала статуе гордую напряженность – Энтазис.
Сетчатые цепочки из золота, унизанное фиолетовыми гиацинтами и изумрудами, спускались с плеч статуи, а на её лбу горел живым огнем какой-то невиданный камень. Позднее Таис узнала, что камень ночью светится ярко, озаряя святилище.
На шаг позади в тени ниши на такой же глыбе стояло изваяние бога-мужчины с грубо нарезанной лопатообразной бородой. Бронзовые колеса с широкими ободьями подпирали оба пьедестала. В большие лунные празднества эти тяжкие колесницы как-то спускались во двор храма. Дальше Рею-Астарту везли львы, а бога-мужчину, имя которого Таис не разобрала,- священные быки.
Главная жрица, не хотевшая или не умевшая говорить на койне[15], молча расстегнула застежки хитона Таис, спустив его до пояса. Из темной глубины святилища быстро и бесшумно вышли две группы жриц, молодых, с сосредоточенными, хмурыми, почти грозными лицами, удивительно подобранные по росту и цвету волос. Они выстроились по правую и левую стороны статуи Кибелы-Реи, и Таис смогла их рассмотреть вблизи. Те, что стояли направо, все имели темно-рыжие «финикийские» волосы и вместо всякой одежды были обтянуты от шеи до колен сеткой, вроде рыболовной, из толстых нитей красного цвета, сплетенной точно по фигуре. Чёрная цепь с квадратными звеньями-пряжками стягивала вместо пояса этот необыкновенный наряд. У основания шеи сетка прикреплялась к чёрному же широкому ремню с металлическим набором. Чёрные браслеты закрепляли сеть выше колен и на запястьях. Волосы, подрезанные как у рабынь, отброшенные назад и скрученные тугим узлом, у всех на подбор вьющиеся и густые, обрамляли низкие широкие лбы, подчеркивая недоброе пламя темных глаз.
Жрицы принадлежали к разным народностям, но походили одна на другую не только цветом волос, но и строгий правильностью лиц, совершенством сильных тел, одинаковым ростом не выше средней эллинки…
Слева стояли женщины с темно-бронзовой кожей, черноволосые, в чёрных более толстых сетках, с поясами, браслетами и ошейными перевязями из красной бронзы. Диким пламенем горели их блестящие, упорные глаза. В тяжёлых узлах их длинных волос торчали золотые рукоятки кинжалов. Жрицы с любопытством разглядывали меднотелую знаменитую гетеру. Таис было улыбнулась им, но даже тени ответной усмешки не промелькнуло в сумрачных взорах служительниц Астарты-Реи-Кибелы.
Красные жрицы стояли, держа кисти рук на уровне плеч, с ладонями, направленными вперёд. Чёрные – уперев прижатые к телу руки ладонями в крутые бёдра и отставив в стороны пальцы.
Самая правая красная осторожно подала верховной жрице маленький золотой сосуд. Та обмакнула в него мизинец и помазала Таис над бровями красным маслом с запахом жгучим и свежим. Голова афинянки слегка закружилась. Она смутно припомнила где-то слышанный рассказ о красном масле Ашторет, одна драхма которого стоила баснословных денег.
Чёрная жрица слева подала чашку из халцедона. Только сейчас Таис заметила, что у всех, чёрных и красных, ногти были покрыты заостренными пластинками электрона, сверкавшими маленькими зеркальцами. Верховная жрица вынула из чашки немного темной мази, крестообразно прочертила ею Таис между грудей, под ними, и обвела соски. На коже выступила синеватая окраска. Таис встревожилась, не останутся ли пятна.
По-прежнему молча жрица расстегнула ожерелье с золотыми звёздами, рассмотрела их и впервые улыбнулась. Она сняла с себя необычайной красоты ожерелье из ярко-голубых как небо бериллов, заделанных в светлое золото. Таис сделала протестующий жест, жрица не обратила на него внимания, обвивая шею афинянки бериллами. Она обхватила руками тонкий стан гетеры, ещё раз улыбнулась и застегнула звёздное ожерелье на её талии. Ещё один взмах тонких пальцев – и синяя стрела обозначилась вдоль живота Таис. Жрица отступила, хлопнула в ладоши. Тотчас ей поднесли кратер с каким-то напитком. Она пригубила, велела отпить Таис, и чаша обошла всех красных и чёрных жриц, которых Таис насчитала восемнадцать, по девять с каждой стороны. Они молчаливо рассматривали гостью. Таис стало не по себе от пристальных и очень серьёзных глаз, со всех сторон устремленных на неё без осуждения или одобрения, симпатии или вражды.
– Случилось знаменательное,- внезапно заговорила по-эллински главная жрица с четким эолийским произношением,- наша гостья носит древний знак женской тайны и силы, букву «мю»,- она показала на звёздное ожерелье, перекочевавшее на талию гетеры.- Поэтому я посвящаю её в высший разряд. Отведите её в жилье, приготовленное заранее. – С этими словами жрица поцеловала Таис горячими и сухими, как в лихорадке, губами и повторила сказанное на языке, афинянке неизвестном.
Две стоявшие с внешних сторон шеренги, чёрная и красная, подошли к гетере, почтительно поклонясь, застегнули хитон и осторожно взяли её под руки. Рассмеявшись, Таис освободилась и пошла между двумя женщинами, не забыв поклониться статуе Реи.
Очень длинный коридор в толще стен полого спускался вниз. Он напомнил гетере египетские храмы. На миг тоска по минувшему, ещё столь живому в памяти, резанула её по сердцу. В конце коридора масляный светильник тускло озарял массивную медную решетку, перекрывавшую проход. Чёрная жрица издала шипящий свист. Звякнула цепь, у решетки появилась женщина, очень похожая на чёрную жрицу, но без сетки, пояса и браслетов, с растрепанными охапкой волосами. Она распахнула решетку, прикрывая лицо, и отскочила к стене. Таис увидела, что женщина прикована к стене легкой цепью.
– Разве это рабыня? – спросила гетера, забыв, что её спутницы могут не знать языка эллинов.- Она похожа на…- Таис показала на чёрную жрицу.
Легкая усмешка впервые мелькнула у чёрной, но ответила красная, с трудом подбирая слова койне.
– Она – жрица, наказана, пожалела, не убила!
Дальнейших разъяснений жрица не захотела сделать.
Тяжёлая дубовая дверь преградила выход из коридора. Красная жрица трижды постучала, и дверь открылась, ослепив гетеру дневным светом. Её отворила За-Ашт, обнаженная и с распущенными волосами.
– Что, здесь тебе велели так ходить? – насмешливо спросила Таис, оглядывая финикиянку.
– Прости, госпожа, я не успела одеться. Они привели меня сюда через нижний храм и сняли одежду…
– Зачем?
– Стали меня рассматривать как на рынке.
Как бы в подтверждение её слов красная жрица подошла к финикиянке, прощупала её плечи и руки. Таис негодующе оттолкнула бесцеремонную женщину, красноречивым жестом приказывая убираться. Финикиянка захлопнула дверь и задвинула тяжёлый засов.
Все вещи гетеры уже лежали на коврах во второй комнате, выходившей на открытую террасу. Лестница спускалась к дороге под высокими соснами. Отведенное Таис жилье находилось с внешней стороны храмовых стен, а проход с решеткой, очевидно, пронизывал их толщу.
Таис глубоко вдохнула сухой, насыщенный запахами сосновой смолы и полыни воздух. Она чувствовала себя заболевшей – такого с ней ещё не бывало. Непрерывно кружилась голова, горели грудь и живот, намазанные синим снадобьем. Во рту остался терпкий вкус храмового напитка. Озноб пробегал по спине. Таис вернулась в комнаты, не в силах осматриваться и разбираться. Смутно, будто в дремоте, она заметила странный блеск глаз За-Ашт, хотела спросить, давали ли ей что-нибудь в храме, но, объятая внезапной истомой, повалилась на ложе, среди подушек и покрывал с чужим запахом. Таис заснула мгновенно, вскакивала в тревоге, падала, объятая снова дремой. Череда видений и ощущений неиспытанной силы, более ярких, чем сама жизнь, была мучительна. Колдовская мазь или напиток или то и другое вместе вызвали в гетере любовное стремление неодолимой мощи. Таис с испугом ощутила собственное тело как нечто отдельное, наполненное дикими желаниями, сковавшими разум и волю, сосредоточившими все силы и чувства тела в едином фокусе женской его природы. Глубочайшая жаркая тьма без проблеска света и прохлады окутала Таис. Она металась, стонала и вертелась в чудовищных сновидениях, каких прежде не могла представить даже в самой горячей грезе. Ужас перед раскрывшейся в ней самой бездной заставлял её несколько раз просыпаться. Таис не знала противоядия данной ей жрицей отравы. Дурман одолевал ее, пламя бушевало в горящем от мази теле. Таис опускалась всё ниже в своих желаниях, воплощаясь в первобытных мифических героинь – Леду, Филаррениппу, Пасифаю. Гетера изнемогла под бременем темных сил Антэроса. Если бы не духовная закалка, приобретенная у орфиков, она бросилась бы в храм Реи молить богиню об освобождении. В очередное пробуждение она, шатаясь и дрожа, добралась до ларца с лекарственными снадобьями и кое-как растолкла в вине кусочки сухого сока маковых головок. Осушив целую чашку, Таис вскоре забылась в глухой пелене сна без памяти и видений…
Ветер, чистый и холодный, на рассвете прилетел из восточных равнин, ворвался в раскрытую дверь и оконные проемы и заставил проснуться окоченевшую афинянку. Таис едва сдержала стон, чувствуя боль во всех мышцах, будто после непрерывной скачки в двадцать парасангов. Искусанные губы распухли, до грудей нельзя было дотронуться. Таис нашла За-Ашт в соседней комнате, на ковре из плетеного тростника, разметавшейся словно в лихорадке. Разбуженная, она никак не могла прийти в себя, поглядывая на госпожу не то с испугом, не то с яростью. Холодная злость нарастала и в самой Таис, мысленно посылавшей к воронам столь интересовавшие её прежде храмовые обычаи и коварных жриц Астарты, нарочито давших ей сильного зелья, чтобы поклонница Афродиты испытала силу Великой Матери.
Она напоила финикиянку, растерла ей виски освежающим маслом. Наконец За-Ашт, едва передвигаясь, достала теплой воды, выкупала и растерла Таис и сама очнулась окончательно. Из храма принесли еду – по счастью, очень простую: мед, молоко, лепешки, сухой виноград, куда нельзя было подмешать ещё какой-нибудь отравы.
Поев, Таис окрепла, спустилась к роще и пошла проведать свою охрану, поселенную вне пределов храма. Она ускоряла шаг, ощущая возрождение сил, и наконец, радуясь всем телом, пустилась бежать. За поворотом дороги гетера едва не попала под копыта лошадей. Пять всадников мчались навстречу, ведя в поводу двух покрытых персидскими потниками лошадей. Одна из них взвилась на дыбы с пронзительным ржанием. Таис узнала Салмаах лишь после того, как кобыла позвала хозяйку, и удивилась своей рассеянности, приписав её действию отравы. Бежавший рядом с Салмаах Боанергос тихо приветствовал Таис, как будто стесняясь проявления чувств. Салмаах, заложив уши, попыталась его лягнуть, мешая ему подбежать к хозяйке. Иноходец учтиво пропустил кобылу вперёд и вдруг укусил её за круп. Салмаах рванулась вперёд и проскочила мимо, а Боанергос остановился прямо перед афинянкой. Без долгого раздумья Таис взвилась ему на спину, выдернула повод у коновода. Боанергос тронулся с места с такой быстротой, что сразу оставил позади всю компанию. Таис промчалась около схена, углубившись в рощу, и остановила рыжего, крепко сжав его коленями, оглаживая широкую шею. Начальник охраны – лохагос (сотник), догнав ее, сурово заметил, что здесь, в неизвестной стране, нельзя ни ходить, ни ездить одной. На веселую шутку гетеры македонский ветеран печально ответил, что хвалит её смелость. Однако ему придется вскоре расстаться с жизнью, так и не оправившись как следует от ран и не побывав в новой славной битве.
– Почему? – воскликнула Таис.
– Потому что тебя украдут или убьют. Тогда мне останется лишь попросить товарищей заколоть меня – от позора, что я не сумел оберечь тебя, и чтобы избежать казни, которую придумает Птолемей… да что он, сам божественный наш Александр!
Искренность старого воина пристыдила гетеру. Она поклялась стиксовой водой, что будет послушна. Она не собирается удаляться от храма даже на лошади. «В таком случае, достаточно одного воина,- решил начальник,- он сумеет прикрыть отступление, пока Таис поскачет за подмогой». Тут же юный гестиот Ликофон, красивый как Ганимед, пересел со своего коня на Салмаах, покорившуюся наезднику, и помчался к дому македонцев за оружием. Четверо товарищей дождались его возвращения и с пожеланием здоровья прекрасной подопечной поскакали на соединение с семью другими македонцами, проезжавшими коней к югу от храма. Таис знала провожатого по совместному пути в Гиераполь и не раз замечала его восторженные взгляды. Улыбнувшись ему, она направила иноходца на восток, где сосны мельчали, редея, и начинались холмы песка с шапками тамарисков. В нескольких стадиях впереди волны песчаных бугров окружали крупную рощицу незнакомых, сходных с тополями, деревьев. Таис вдруг захотела заглянуть в уединенную заросль, казалось скрывавшую нечто запретное. Лошади добросовестно трудились, увязая в песке, пока не приблизились к особенно большому холму. Едва всадники достигли его верхушки, как у обоих вырвался возглас изумления. Синим серпом прилегая к подножию холма, блестело маленькое озеро чистейшей воды. Там, где озеро углублялось и тень высоких деревьев стелилась по водной глади, густой бирюзовый цвет очаровывал, привлекая как гигантская драгоценность. Ветер с востока не залетал сюда, и тростники, зеленым полукругом обнимавшие синюю воду, чуть покачивали тонкими вершинками. Пришельцы не заметили признаков человека, Таис загорелась желанием искупаться в этом прекрасном месте. Растительность указывала на пресную воду. У северовосточной оконечности озера – «рога серпа» – кипели выходившие там ключи.
– Поезжай вниз, только недалеко,- сказала Таис Ликофону,- покормить лошадей, а я искупаюсь и приду к тебе.
Молодой тессалиец отрицательно покачал головой:
– Там растет иппофонт – трава-конеубийца. Надо будет предупредить товарищей, чтобы не гоняли туда лошадей.
За буграми на пологой равнине колыхалась бледно-зеленая тонкостеблистая трава, прорезаясь полосами между кустиками полыни и высокими пучками чия. Заросль тянулась до опушки удаленного соснового леса, по краю покрытых дубняком предгорий.
– Тогда держи коней, не давай спускаться к озеру. Мы не знаем, какая там вода…
– А для тебя, госпожа Таис…
Афинянка успокоительно подняла руку.
– Я попробую, прежде чем нырять. Ты лучше привяжи лошадей к дереву.- И Таис с веселой песней скользнула по крутому песчаному склону, едва остановившись у края воды, сбросила сандалии, попробовала ногой, потом плеснула себе в лицо. Чистая, холодноватая, ключевая вода. Давно уже Таис не видела её так много после мутных рек Нила и Евфрата. Как истая эллинка, она очень ценила хорошую воду. С радостным визгом гетера кинулась в стеклянистую бирюзовую глубь, переплыла узкое озерко, выскочила на отмель белого песка, снова стала плескаться, наконец устремилась к северному «рогу». Здесь восходящее течение подземных ключей подбросило ее, затем, будто переваливая в мягких огромных лапах, потащило вниз. Таис не испугалась, а всплыла, откинувшись на спину и широко взмахивая руками. Ключи оказались нехолодными. Таис поиграла на бурлящих водяных куполах, потом, утомившись, вернулась на глубину и снова легла на спину. Так она плавала, ныряла и плескалась, смывая все кошмары Антэроса, пока нетерпеливое ржание иноходца не напомнило ей о времени. Освеженная и счастливая, Таис взобралась на холм, где под деревом приютились кони и её провожатый. По румянцу щек и легкому смущению Таис поняла, что молодой воин любовался ею.
– Так наслаждалась водою, как лучшим вином, госпожа,- сказал Ликофон.- И мне захотелось тоже…
– Иди и убедишься, насколько это лучше вина. Я побуду у лошадей.- Гетера потрепала по шее Боанергоса, в то же время поглаживая морду ревниво косившейся Салмаах.
Тессалиец расстался с оружием и военным поясом только на самом берегу. Таис одобрительно осмотрела его отлично сложенную мускулистую фигуру, гармонировавшую с красотой лица.
– Ты не женат? – спросила она Ликофона, когда воин, накупавшись, взобрался на вершину холма.
– Нет еще! У нас не женятся раньше двадцати пяти лет. До войны я не мог, а теперь не знаю, когда попаду домой. Может быть, совсем не попаду…
– Все в руках богов, но мне думается, они должны быть милостивы к тебе. От тебя пойдут хорошие дети!
Воин покраснел как мальчик.
– Но я не хочу накликать беду…- спохватилась афинянка.- Бывают завистливы боги… Поедем?
Салмаах и Боанергос понеслись во весь опор, как только выбрались из песков. Чтобы хорошенько размять лошадей, Таис повернула по дороге на север и, проехав около парасанга, поднялась на перевал в поперечную долину притока Евфрата. Корявые раскидистые дубы окружили замшелый портик с четырьмя колоннами, приютивший статую Иштар Кутитум из гладко полированного серого камня. Зелено-золотистые хризолитовые глаза блестели в тени. Слегка скуластое скифское лицо, обрамленное опускающимися на плечи подстриженными волосами, хранило презрительное выражение.
В глубине портика, за статуей, узкий проход вел в маленькую келью, хорошо освещенную широкими проема ми под крышей. В нише восточной стены, над почерневшим деревянным алтарем, была вделана плитка обожженной глины с очень выпуклыми скульптурными изображениями. Обнаженная богиня стояла, тесно сомкнув оканчивавшиеся когтистыми совиными лапами ноги и подняв на уровень лица руки с обращенными вперёд ладонями. В левой руке отчетливо изваян был узел веревки. За спиной изображения совиные крылья спускались до половины бедер, следы оперения виднелись над щиколотками.
Богиня стояла на спине льва, позади которого возлежал ещё один, головой в другую сторону, а по сторонам нижние углы плитки занимали огромные совы, значительно больше львов.
По нижнему краю чешуйчатые выступы символически означали горный кряж. Всё изваяние было раскрашено в яркие цвета: красный – для тела богини, чёрный – для львиных грив. В оперении её крыльев и сов чередовались чёрные и красные перья.
В энтазисе выпрямленного струной тела богини, её грозных спутниках, ужасных лапах и крыльях для Таис промелькнуло что-то пугающее, сразу же исчезнувшее в восхищении телесной красотой ее. Стройные сильные ноги, очень высокие полусферические груди, подобные которым Таис видела лишь на критских или позднеэллинских изваяниях. Узкий стан и крутые бёдра – всё было слито в гармонический образ, полный чувственной силы. Богиня была обольстительней Ашторет-Иштар, агрессивной в женской власти над зверями и людьми, грознее Реи- Кибелы, таинственнее Артемис и Афродиты.
Таис низко поклонилась древнему изваянию, пообещала принести ей цветов и ретировалась быстрее, чем следовало бы.
Позднее, когда афинянка расспросила главную жрицу о странной крылатой богине, она узнала, что при храмах Матери Богов во времена древних царей Месопотамии, около полутора тысяч лет тому назад, существовали отдельные святилища Иштар-Кутитум, которой поклонялись вместе с царицей ночей, богиней Лилит, которая всего лишь одно из обличий Великой Матери: Лилит – богиня служения мужской любви, и веревка в её руке – символ этой обязанности.
Таис вспомнила рассказ Геродота о вавилонских обычаях служения Великой Богине, когда лучшие женщины города отправлялись в храмы Ашторет, чтобы там отдаваться чужеземцам. В знак своего служения они обвязывали толстую веревку вокруг головы.
Наверное, Иштар-Кутитум дала начало сирийской и финикийской богине Коттито, почитавшейся владычицей безумной страсти.
Но при первой встрече Лилит не показалась ей благожелательной. Стараясь отогнать вещее чувство недоброго, Таис погнала иноходца бешеной рысью вниз в сосновую рощу. Наслаждаясь быстротой, теплым ветром и свежестью выкупанного тела, Таис подъехала к храму Великой Матери, отдала поводья Ликофону и поблагодарила воина. С того момента, как они выбрались из озера Прибывающей Луны, как прозвала его Таис, тессалиец хранил молчание, словно под заклятием.
Финикиянка полностью очнулась от одурения. Она сказала, что явилась посланница верховной жрицы и оставила бронзовый диск. Как только госпожа отдохнет, то пусть ударит в него. Посланная придет снова и поведет в храм. Гетера поморщилась. Ей вовсе не хотелось идти в обиталище могучей богини. Она предчувствовала новые испытания.
Прекрасная, ясная и шаловливая радость богов и людей, Афродита отличалась от грозной, необоримой Матери Богов, не противостоя ей, но и не соглашаясь. Одна была глубью плодоносящей Земли, а другая – как полёт ветра на облаках…
Таис обедала по обыкновению вместе с рабыней. Финикиянка, любившая поесть, почти не притронулась к пище. Молчаливая, с опущенными глазами, она уложила гетеру и принялась массировать ей утомленные скачкой ноги. Таис исподтишка присматривалась к рабыне и наконец спросила:.
– Что с тобой, За-Ашт? Со вчерашнего вечера ты сама не своя. Или много выпила отравы?
Финикиянка вдруг бросилась на пол и, крепко сжимая колени хозяйки, страстно прошептала:
– Отпусти меня в храм, госпожа. Они говорят, что после года испытаний я сделаюсь жрицей – служить Ашторет-Кибеле, как они.
Удивленная Таис села.
– Называли ли жрицы испытания? Может быть, они таковы, что ты не захочешь даже думать о храме? Наверное, тебя заставят служить Кибеле с низшей ступени, отдаваться каждому пришельцу…
– Мне всё равно! Я ничего не боюсь! Только бы остаться здесь и служить той, власть которой я испытала вчера и чьей силе покорилась!
Афинянка пристально рассматривала свою рабыню, прежде язвительную, злую и скептическую, а теперь вспыхнувшую пламенем и верой, как в четырнадцать лет. Может быть, мойра – судьба – финикиянки привела её для служения в храме? Если она нашла здесь себя, это всё равно что встреча с любовью. В таких случаях Таис никогда не препятствовала, теряя красивых рабынь и вновь находя их, с радостью готовых служить гетере, молва об открытой душе которой разошлась шире, чем она думала. Таис заколебалась. Она всегда была осторожной при решении судьбы своих людей. Кроме того, сейчас За-Ашт у неё одна. Можно ли будет здесь, в уединенном храмовом городке, найти замену За-Ашт? И Таис покачала головой, не отказывая и не соглашаясь.
– Подожди. Сначала я узнаю, как поступят с тобой, потом поищу, кем заменить тебя.
– Ты не отказываешь, о, благодарю тебя, госпожа! – финикиянка вскочила, возбужденная.
– Не спеши радоваться! Ещё ничего не решено,- предостерегла Таис, но не охладила финикиянку, которая принялась растирать её с удвоенной энергией.
– Скажи, За-Ашт,- задумчиво спросила, переворачиваясь на спину, Таис,- неужели не видишь ты иного пути в жизни, кроме служения Матери Богов? Ты умна и хороша собой, а что судьба сделала тебя рабыней, это может измениться… в храме же рабство худшее, ибо безгранична власть Кибелы.
– Ты не знаешь, госпожа, как ревнивы финикийцы, сирийцы и другие здешние народы! Мы – женщины, не любим красоты в других женщинах, а Великая Мать уравнивает всех в своей руке.
– Мне кажется, и ей служат по-разному? – возразила Таис.- Правильно ли я поняла? Ты совсем не любишь меня?
– Да, госпожа! Ты слишком прекрасна. Я давно ищу и не могу найти в тебе порока. Ты столь же гибкая, как наши тринадцатилетние девочки-танцовщицы, сильна, как кобылица, груди твои тверды, как на заре юности у нубиек…
– Перечисление достойное любовника,- рассмеялась гетера,- но что же обижает тебя?
– Ты лучше всех вокруг и меня тоже!
– И из-за этого ты готова на рабство в храме?
– Да, да!
Таис пожала плечами, так и не поняв свою рабыню. После долгого молчания За-Ашт сказала:
– Как красивы голубые камни на твоей медной коже, госпожа. И твои серые глаза становятся ещё глубже. Тот, кто подарил тебе ожерелье, понимает красоту вещей.
– Это главная жрица Кибелы-Реи, Ашторет, или Иштар, многоименной Матери Богов.
– А прежнее ожерелье ты теперь будешь носить пояском?
– Да, как Ипполита, царица амазонок! – Таис критически осмотрела золотой поясок и решила снять все звёзды, кроме одной. Давно ушли в прошлое первые победы и успехи, ничего не значила для неё и подаренная Птолемеем звезда. Только последняя с буквой «мю»… жрица сказала: М – женский символ с незапамятных времен…
– Поищешь мастера снять звёздочки, кроме одной,- вслух сказала гетера.
– Позволь мне. Я ведь дочь ювелира и кое-что умею…
Финикиянка сняла поясок и, отойдя в угол комнаты, извлекла из своих вещей маленькие щипчики, поколдовала с ними и с торжеством надела на Таис цепочку с одной звездой.
– Теперь равновесие в центре,- поправила она бывшее ожерелье и подала Таис остальные звёзды.
– Положи в шкатулку. Ты, оказывается, мастерица, разве я могу расстаться с тобой?
Финикиянка было огорчилась, поняла, что Таис дразнит ее, и побежала за шкатулкой.
– Хочешь, завтра я возьму тебя с собой? – сказала гетера, лениво устраиваясь в подушках.- Поблизости есть озерко синей воды, подобное серпу Луны. Я купалась там сегодня и давно не получала такого удовольствия.
– Что ты сделала, госпожа? – лицо За-Ашт исказилось от страха. Таис недовольно приподнялась на локте.
– Ты кричишь, как на сирийском базаре! Что случилось?
– Мне сказали, что на востоке от храма есть священное озеро Иштар в форме лунного серпа. Там уединенно от всех совершается омовение Ашторет в дни празднества… Артемис, кажется, так зовут её эллины. Всякого, кто посмотрит священное действо, жрецы с длинными копьями убивают на месте.
– Там нет живой вороны. Не бойся!
– Я боюсь за тебя, госпожа. Ашторет мстительна, а её служители не меньше.
Таис призадумалась.
– Пожалуй, ты сказала истинно. Следует молчать о моем поступке. И я не возьму тебя с собой, хоть и поеду купаться снова.
– О госпожа…- начала За-Ашт – и метнулась к двери на террасу, откуда послышалось бряцание оружия. Таис потянула на себя серебристое покрывало. Немного спустя в комнату вошел Ликофон.
– Прости, госпожа, что потревожил тебя без времени,- поклонился он.
– Что-нибудь случилось? Боанергос или Салмаах?
– Нет, лошади живы и здоровы. Примчался посланец из войска и привез тебе письмо стратега Птолемея. Вот,- воин протянул зашнурованный пакет из тонкой кожи, с привязанным к нему дельторионом – писчей дощечкой, на которой было обозначено имя Таис и приказание доставить без промедления.
Таис положила пакет на подушку, приказала воину сесть и выпить вина. Финикиянка, давно очарованная красотой Ликофона, мигом разбавила и подала розовое вино, вся извиваясь и бросая на тессалийца короткие и острые взгляды. Молодой воин приосанился, выпил чашу, и тотчас же За-Ашт налила вторую. Ликофон махнул рукой, отказываясь, и сбросил лежавший на краю стола бронзовый диск. Ударившись о плиты пола, бронза зазвенела громко и протяжно. Очень скоро в дверь из храмового прохода раздался стук. По знаку Таис, финикиянка отодвинула засов. В комнате появилась жрица в чёрной сетке. Поднеся руку ко лбу, она выпрямилась и бесстрастно окинула взглядом присутствующих.
– Ах! Что ты наделал! – сказала Таис воину.- Теперь я должна идти!
Ликофон не заметил укора, медленно поднимаясь с сиденья. Как пораженный дубиной, он смотрел не отрываясь на чёрную жрицу, как будто сама Афродита явилась ему в пене моря и блеске звёзд. Даже афинянку встревожило ощущение чуждой силы, нечто не совсем человеческое, исходившее от диковинной женщины, будто она была ореадой – горной нимфой или мифическим оборотнем, титанидой. Жрица не осталась равнодушной к восхищению тессалийца, слегка склонила голову – и будто темные молнии вылетели из её огромных глаз, добивая жертву. Юноша покраснел, вся кровь бросилась ему в голову. Он опустил взгляд, задержавшись на сильных ногах с удивительно правильными ступнями. Жрица, сверкая острыми зеркально-металлическими ногтями, откинула чёрную прядь, открывая, как перед боем, своё хмурое и прекрасное лицо.
Таис, обычно далекая от ревности, не могла перенести, чтобы одного из её воинов, при ней, сгибали как тонкую веточку.
– За-Ашт, ты предложишь Ликофону ещё вина? Может быть, он захочет поесть? Пойдем,- небрежно кивнула она чёрной жрице, которая улыбнулась бегло и снисходительно, послав молодому воину ещё один долгий, всеобещающий взгляд.
Таис хотела пройти вперёд, но жрица, так и не сказав ни слова, скользнула в проход и быстро пошла, не оглядываясь. Только у заграждавшей коридор решетки она подождала гетеру, призывая прикованную привратницу, валявшуюся в едва освещенной нише на охапке сухой травы. Провожатая не пошла прямо в святилище, а повернула направо, в боковой ход, ярко освещенный и кончавшийся лестницей наверх. Они вышли на верхний этаж, поднялись ещё по одной лестнице и оказались на веранде. Позади них высилось самое верхнее помещение, без окон, с единственной бронзовой дверью огромной тяжести и прочности. Таис угадала сокровищницу и подумала, как неосторожно хранить драгоценности на высоте. Вдруг приключится пожар… Конические выступы красной плотной терракоты облицовывали стены сокровищницы и верхнего этажа.
– Что ты рассматриваешь, дочь моя? – окликнула гетеру главная жрица.
Обернувшись, Таис увидела её в кресле слоновой кости, рядом с мужчиной – вероятно, главным жрецом. Афинянка подошла к ней, присела на скамью, тоже отделанную слоновой костью, и поделилась своими опасениями.
– Я знаю, что ты умна, служительница Афродиты. Но и те, кто строил это святое место, не были глупцами. Весь храм состоит только из кирпичей, изразцов, плит гранита и мрамора, перекрывающих потолки. Строители сделали так, чтобы даже при намеренном поджоге ничего не могло сгореть, кроме нескольких занавесей и кресел. Заинтересованная Таис ответила, что подобные приемы вечного строительства из одного камня она увидела в Египте. Главная жрица задала ей несколько вопросов и замолчала. Таис с высоты любовалась искусным расположением храма. В Элладе храмы строились на естественном возвышении – вершинах высоких холмов, на краю обрывов, на гребнях склонов. Поднимаясь к храму, человек возвышался сам, готовясь встретить образы богов.
Этот храм (как объяснила жрица, построенный по образцам древнейших святилищ Междуречья – равнинной страны) стоял в центре округлой равнины, замкнутой горами с юга, запада и севера и открытой только на восток к Евфрату. С верхней надстройкой и пьедесталом храм вздымался на порядочную высоту. Люди, подходившие и подъезжавшие с равнины, издалека видели святилище. По мере приближения здание громоздилось, наплывая на людей и угнетая их чувством ничтожества перед могучей богиней и её слугами…
Таис с особенным наслаждением разглядывала окрестности, может быть впервые ощутив влияние высоты на сознание человека. Отрешенность от всего копившегося внизу, чувство собственной недоступности, возможность охватить взглядом большое пространство – всё было иначе, чем в горах. Там человек, поднявшийся на высоту, был частью окружавшей его природы, а здесь искусственное сооружение надменно выпячивалось посреди лишенной возвышенностей равнины, отрываясь от естественной почвы и наделяя находившихся в нем людей чувством превосходства, чистоты и независимости. Далеко на востоке за пыльной дымкой пролегала долина Евфрата, а на севере темнело ущелье его притока – большой речки, на перевале к которой стоит маленький храм Иштар Персидской, неприветливой к веселой, разгоряченной скачкой Таис…
Молчание нарушил главный жрец, сказавший что-то на неизвестном гетере языке. Жрица небрежно потянулась в своем глубоком кресле и спросила, не хочет ли гостья продолжить ознакомление с тайнами Матери Богов. На ответ Таис, что она ночью чувствовала себя отравленной и если «знакомство» пойдет и дальше так, то она не выдержит, жрица усмехнулась сурово и одобрительно, признав, что ей дали слишком сильную мазь, не сообразив, что вряд ли эллинка привыкла к подобным втираниям. В дальнейшем они будут осторожнее.
Чтобы повременить с ответом (прямой отказ хозяевам священного места был недопустим), Таис спросила о смысле одеяния высших жриц и их разделения на две группы.
– Это но составляет тайны,- сказала главная жрица,- красные жрицы служат днем и олицетворяют дневные силы Кибелы, а чёрные – ночные. В Либии и Элладе их назовут ламиями – спутницами Гекаты. Считается, что снискавший любовь такой жрицы приобщается к силам Кибелы-Реи, по-вашему – Геи. Всю жизнь ему сопутствуют здоровье, удача и славное потомство. Искусство жриц, особенно чёрных, выше всего, что может дать смертная женщина, вдохновлено Великой Матерью и укреплено её могучей силой.
– И любой человек может добиться этого?
В глазах главной жрицы зажглось пламя, как у дикого зверя. Дрожь пробежала по спине Таис, но она не опустила взгляда.
– Любой! – отвечала жрица.- Если он не урод, здоров и достаточно силен.
– Как определить, достаточно ли?
– Для этого и служит одеяние – сеть. Она очень прочна, и чтобы овладеть жрицей, надо разорвать сеть руками. Только необычайно сильный и яростный человек, в огне неистовых чувств, способен на это.
– А если не способен и не разорвет?
Главная жрица склонилась к Таис и тихо сказала: Тогда кара Кибелы обрушится на него. Если он захотел красную жрицу дня – она крикнет, и неудачника схватят, оскопят на жертвеннике перед Кибелой и превратят в храмового раба, если останется жив. Чёрная жрица Ламия – никого не зовет. Крепко обняв незадачливого мужа, она даёт ему поцелуй Кибелы, вонзая нож вот здесь,- жрица положила пальцы на ямку за левой ключицей.
– Какой смысл вложен Великой Матерью в подобную жестокость?
– Только очень сильные, красивые, уверенные в себе герои приходят, чтобы стать возлюбленными Дня и Ночи. Рождаются дети, и девочки становятся высшими жрицами, а мужи – стражей и охранителями святилища. Заметила ли ты, какие они могучие, как велики их копья и тяжелы мечи?
– Заметила, что прекрасны и высшие жрицы – все на подбор. Но неужели смысл только в получении потомства для храма? Среди тысяч можно найти и выбрать не худших,- возразила Таис.
– Ты, пожалуй, слишком умна для непосвященной,- с легкой насмешкой («Как Иштар»,- подумала Таис) сказала жрица.- Разумеется, истинный смысл не в этом. С веками слабеет порода людей и страстное безумие Кибелы-Ашторет-Атаргатис уже не захватывает их, как в прежние времена. Кибеле угоден пламень чувственной ярости, так же как любовь – Афродите…
Таис подумала об Урании. Жрица продолжала:
– Служение наших девушек погружает людей в природу, объединяя их со всем живущим, вскормленным Реей-Кибелой. В этом счастье и судьба мужа, иного пути не дано богами. Мужи находят себя и делают то, для чего предназначены. Если же они оказываются непригодными, Великая Мать призывает их обратно к себе, чтобы возродить к жизни лучшими. И мужи идут к ней, не познав горечи старения, в пламенной юности.
– Почему ты уверена, что слабеют люди? – в свою очередь скрывая насмешку, спросила Таис, и жрица вдруг рассмеялась.
– Посмотри ещё раз на облик Кибелы-Реи в древней статуе и поймешь, что только ненасытное желание может искать такой образ и только необычайная сила и крепость может надеяться быть её парой… Таис вспомнила необычайную мощь в пределах гармонического сложения, излучаемую статуей Реи, и не смогла возразить.
– А где живут чёрные и красные? – спросила она, меняя тему.
– Они не покидают храма, пока молоды. Нередко они выходят замуж за не маленьких людей, или странствуют, занимая высокие должности в других, менее значительных, храмах Реи. В определенные дни месяца они ходят купаться на священное озеро, и горе тем мужам, какие окажутся нарушителями их покоя.
– А если встретится женщина? – Гетера сообразила, р, каком озерке идет речь.
– С женщиной нечего делать. Лишь в том случае, если несчастная нарушила чистоту священной воды, её ждет смерть!
– А жрицы живут там? – поспешила спросить Таис, показывая на южное крыло храмовой постройки, плоская крыша которой приходилась на уровне пола главного храма.
– Ты угадала! Хочешь посетить их?
– О нет! А что находится в северном крыле?
Снова дикий блеск мелькнул и угас во взгляде жрицы.
– Туда я и хочу повести тебя на закате. Но прежде ты принесешь клятву на алтаре Кибелы-Реи, клятву молчания. Древние тайны Великой Матери сохраняются нами. Обряды незапамятных времен, перенесенные сюда тысячелетия назад из Ликаонии и Фригии, дают силу служителям Ашторет.
В святилище, совершенно безлюдном в этот час, гетера поклялась хранить тайну. Хозяйка храма налила ей напитка. Таис отступила с опаской.
– Не бойся, это не вчерашнее! Тебе понадобится мужество, когда увидишь тайну. Помни, что Великая Мать – владычица зверей… Последние слова, сказанные напряженным шёпотом, вселили в гетеру неопределенный страх. Она выпила чашу залпом.
– Отлично! Теперь прими дар.- И жрица протянула Таис два лекитиона – флакончика из молочно-белого стекла, плотно закрытые пробками из драгоценного густорозового индийского турмалина. На одном из лекитионов был вырезан серп луны, на другом – восьмиконечная звезда.
– Как можно! Я не могу принять такие дорогие вещи! – воскликнула Таис.
– Ветерок (пустое)! – ответила главная жрица.- Храм Великой Матери богат и может делать и не такие дары наиболее прекрасным женщинам, ибо они сами – драгоценности, созданные Реей для её собственных целей. Но ты не спросила – что во флаконах? В этом,- она показала лекитион со звездою,- средство, растворенное в питье, данном тебе вчера. Если ты захочешь когда-нибудь и с кем-нибудь испытать всю мощь Ашторет-Кибелы в облике Анаитис – шесть капель в чашку воды, и пейте пополам, Этот – с Луной – освободит тебя от действия первого. Если выпить только его, он сделает тебя холодной, как далекая Луна. Не больше трёх капель, а то можешь похолодеть навсегда…- Жрица рассмеялась резко и недобро, подвела гетеру к нише в боковой стене и вынула оттуда блестящий чёрный круг, как показалось сначала Таис – из стекла. Она увидела в нем своё отражение так же четко и ясно, как в обычном зеркале из покрытой серебром бронзы.
– Это зеркало не стеклянное, а каменное и сделано в те времена, когда люди знали лишь камень. Руды металлов служили им только для вечных красок, ибо и тогда уже писали картины на стенах. В это зеркало смотрелись женщины много тысяч лет назад, когда не существовало ни Египта, ни Крита… Возьми и его в дар!
– Ты даришь мне вторую бесценную вещь, зачем? – спросила Таис.
– Вместе с лекитионами, хранящими яд. Красота и смерть всегда вместе, с тех пор как живет человек.
– Смерть для кого?
– Или для того, у кого красота, или тому, кто берет ее, или обоим вместе.
– Разве нельзя иначе?
– Нельзя. Таково устроение Матери Богов, и не нам обсуждать его,- сурово, почти угрожающе сказала владычица храма.
– Благодарю тебя! Твой дар поистине превыше всех драгоценностей!
– И не боишься?
– Чего?
– Тайн Великой Матери, нет? Тогда идем!
С северной стороны святилища в полу темнело огромное отверстие, в центре занятое толстой колонной. По её окружности спускалась спиралью каменная лестница. Скудно освещенный проход вел в храм никогда не виданной Таис обстановки. По обе стороны прохода широкие кирпичные скамьи были густо усажены настоящими рогами исполинских быков – туров, изогнутыми круто, со сближающимися вверху вертикальными концами. Квадратное низкое помещение святилища в простенках между грубыми полуколоннами из красной терракоты украшали великолепно исполненные головы быков из камня или глины с настоящими рогами. Рога бычьих голов на западной стене торчали вверх по-турьему, на северной – были загнуты вниз, а по восточной – широко расходились горизонтально-волнистыми остриями, как у диких быков Месопотамии. Странное, зловещее, даже пугающее впечатление производило это святилище незапамятных времен. Огромные рога торчали повсюду: на невысоких, квадратного сечения столбиках и длинных скамьях, затрудняя передвижение по храму. Контурные фрески красной охры обрисовывали бычьи фигуры на ближайших к входу стенах. Между головами быков были прикреплены слепки женских грудей кроваво-красного цвета, в соски которых зачем-то вставили клювы чёрных грифов или оскаленные черепа куниц. За первым помещением находилось второе, меньшее, с остроконечной нишей в северной стене. Три рогатые бычьи головы, вертикально расположенные одна над другой, увенчались фигурой богини, парящей над ними, широко раскинув руки и ноги. По обе стороны ниши чернели два прохода.
Рога чем-то тревожили Таис, и вдруг яркое воспоминание осветило её память. Те же символы, только каменные, увеличенные до титанических размеров, отмечали священные места на Крите. Афинянка видела на одной из хорошо сохранившихся фресок изображение святилища, очень похожего на то, в котором она находилась сейчас. Там тоже рога разных размеров отгораживали какие-то отделы комнаты жертвоприношений, изображенной на фреске. Но здесь натуральные рога диких быков казались особенно зловещими и в силе впечатления не уступали исполинским каменным рогам, вздымавшимся из-под земли на Крите. Для Таис стало совершенно ясной глубокая связь древнейшей религии Великой Матери в Азии и веры её предков на Крите.
Скульптуры быков в святилище казались особенно страшными. Они не были похожи на тупомордых критских великанов с их высокими, устремленными вверх рогами.
Быки древнейшего святилища изображались с опущенными низко длинными головами, с громадными рогами, направленными вперёд. Они или сходились надо лбом, с жутко загнутыми кверху остриями, или же были широко разведены и загнуты наподобие кривых ножей. Без сомнения, это была иная порода, и афинянка подумала, что с этими грозными существами, как бы целиком устремленными в бой, вряд ли успешной стала бы священная критская игра с быками.
Главная жрица остановилась, прислушиваясь. Глубокие, низкие, ритмические звучания гипат – крайних струн самого низкого тона в китарах, доносились издалека, переплетаясь с женскими голосами, стонами и криками. Сердце Таис тревожно забилось в предчувствии чего-то ужасного. Жрица подняла с рогатой тумбы факел, зажгла его о тлевшие на жертвеннике угли и вступила в левый проход. Ещё один длинный, темный, как подземелье, коридор, и Таис очутилась в просторном здании, на уровне храмового сада.
Никогда никому не рассказала Таис об увиденном здесь, хотя каждое мгновение навсегда осталось в памяти. В Египте её потрясли фрески в подземелье Мертвых, изображавшие Тиау или Тропу Ночного Солнца – ад египтян, их фантазией помещенный на обратной, невидимой стороне Луны. Но то были лишь изображения, а здесь, в храме, соперничавшем древностью с каменным зеркалом, необычайные обряды Великой Матери, тоже давностью в десять тысячелетий, происходили наяву, исполнялись живыми людьми.
Укрепленная напитком Реи, Таис выдержала зрелище до конца. Все четыре ступени невероятного действа прошли перед её глазами, постепенно проясняя их сокровенный смысл. Корни Земли – Геи и всего на "ней обитающего спускаются в бездну хаотических вихрей, беснующихся под Тартаром, в ужасном мраке Эреба. Подобно этому корни души тоже поднимаются из тьмы первобытных чувств, вихрями крутящихся в лоне Кибелы. Эти чувства, мрак и страхи нужно пережить, чтобы освободиться от их тайной власти, выпуская на волю перед глазами женщин одновременно жертв и участниц великого слияния с корнями всей природы в её облике Ананки – неотвратимой необходимости. Но, понимая смысл древних обрядов, Таис не могла принять их. Слишком далеко расходились стремления Урании с темной властью Кибелы-Анаитис.
Поздно ночью, провожаемая чёрной жрицей, она явилась в свой временный дом потрясенная, усталая и подавленная. За-Ашт не спала, поджидая госпожу. Глаза рабыни припухли от слез, пораненные ногтями ладони тоже не ускользнули от внимания Таис. Она была не в силах расспрашивать, а повалилась ничком на ложе, отказавшись даже от омовения. И письмо Птолемея осталось непрочитанным до утра.
Таис не удалось уснуть. Финикиянка тоже ворочалась, вздыхала, пока гетера не позвала её к себе.
– Сядь и расскажи, что случилось. Тебя обидел Лифон?
– За-Ашт молча кивнула, закусив губу, и темная глубь её глаз загорелась злобой.
– Я позову его, когда настанет день, и попрошу лохагоса наказать тессалийца.
– Нет, нет, госпожа! Он не сделал ничего, и я не хочу больше видеться с ним.
– Неужели? Странный юноша! Ты красива, и я не раз видела, как он смотрел на тебя… ты давала ему ещё вина и кормила чем-нибудь?
– Он выпил чашу залпом, будто плохую воду пустыни. К еде не притронулся и молчал, глядя на дверь, в которую ушла эта ламия, дочь тьмы! Так продолжалось без конца, пока, потеряв терпение, я не выгнала его. И он ушел, не поблагодарив и не попрощавшись, как упившийся просяного пива…
– Вот чего не ожидала! – воскликнула Таис.- Неужели ламия так сразила его Эросом? Почему? Он смотрел, как ты пляшешь балариту, как гибок твой стан и стройны ноги!
– Ты добра ко мне, госпожа! – ответила финикиянка, сдерживая набегавшие слезы.- Но ты женщина и не поймешь силу чёрной ламии. Я её рассмотрела как следует. У неё всё противоположно мне.
– Как так?
– Все, что у меня узко,- у ней широко: бёдра, икры, глаза, а что широко: плечи, талия, то у ней узко.- Финикиянка огорченно махнула рукой.- Она сложена как ты, госпожа, только тяжелее, мощнее тебя! И это сводит с ума мужчин, особенно таких, как этот мальчишка…
– Так он отверг тебя и думает о ней? Ничего, скоро мы поедем дальше и ламия сотрется из памяти Ликофона… да, я забыла – ты хочешь остаться? По-прежнему хочешь?
– Теперь ещё больше, госпожа! У нас, финикиян, есть учение Сенхуниафона. Оно говорит, что желание уже творит. И я хочу заново сотворить себя!
– И у нас желание, Потос, есть творчество. Неистовое желание порождает или нужную форму или кончается анойей – безумием. Исполнится время – увидим. Дай мне письмо!
Птолемей посылал привет, просил помнить и ни в коем случае не ехать дальше, пока не явится посланный за ней отряд во главе с его другом. Если придут плохие вести, Таис не следовало оставаться в храме, а со своей охраной из выздоравливающих воинов мчаться к морю, в бухту Исса, всего в пятнадцати парасангах через горы на запад. Там стоят три корабля, начальник которых примет Таис и будет ждать ещё полмесяца. Если Птолемей с Александром не появятся к этому сроку, надлежит плыть в Элладу.
Таис подумала, что Птолемей в глубине души благороднее, чем сам хочет казаться среди грубых македонских полководцев. Она поцеловала письмо с нежностью.
Птолемей писал о походе через жаркую степь – море высокой травы, уже поблекшей от летней сухости. Они ехали и ехали день за днем, всё дальше уходя за бесконечно растилающийся на восток горизонт. Смутное опасение тревожило всех, и даже Александра. Птолемей видел, как подолгу горел ночами светильник в его шатре. Полководец совещался с разведчиками, читал описания – периэгеск. Постепенно Александр отклонял путь армии левее, дальше к северу. Проводники убедили его в скором наступлении ещё большей жары. Выгорит трава и пересохнут мелкие речки и ручьи, пока в достатке снабжавшие войско водой. Тридцать пять тысяч человек теперь шли за Александром, но здесь, в необъятных равнинах Азии, полководец впервые почувствовал, что для этих просторов его армия невелика. Жаркие ветры дули навстречу дыханием гибельных пустынь, простиравшихся за степью. Как демоны носились вихри пыли, а на горизонте горячий воздух как бы приподнимал землю над мутными голубыми озерами призрачной воды.
Когда повернули на север, трава стала выше и гуще, а желто-мутные речки приняли серый цвет. Случилось полное затмение луны (как она пропустила его? – подумала Таис). Знающие люди возвестили, что армия пришла в страну, где царствует Владычица Зверей. Всех, небесных, земных и подземных, та, которую зовут Ашторет, Кибелой, или Реей, а эллины считают ещё Артемис, или Гекатой. Если она появится верхом на льве, то всем не миновать гибели.
Александр обратился к воинам с речью, убеждая не бояться. Он знает предначертанное наперед и ведет их к концу войны и несметным сокровищам…
Таис читала между строк Птолемея – прирожденного писателя – новое, незнакомое прежде македонцам чувство. Это чувство скорее всего было страхом.
Впервые серьёзно задумалась гетера, насколько безумно смелым было предприятие Александра. Каким божественным мужеством надо обладать, чтобы удалиться от моря в глубь неизвестной страны навстречу полчищам Царя Царей. Представив себе дерзость задуманного, афинянка поняла, что в случае поражения македонская армия будет стерта с лица земли и ничто не поможет ей. Перестанут существовать и божественный полководец, и Птолемей, и Леонтиск… Может быть, только Неарх спасет свой флот и вернется к родным берегам. С какой злобой и нетерпением ждут этого бесчисленные враги, крупные и мелкие, пылающие справедливой местью и трусливым торжеством гиены… Да, ждать пощады всем её друзьям не придется, и мудр Птолемей, оставивший про запас вторую возможность спасения Александра и себя. Первая заключена во флоте Неарха, ожидающем в низовьях Евфрата, если встреча с Дарием произойдет не на севере, а на юге. Птолемей писал о слухах, что Дарий собрал все свои силы, всадников без числа, от знаменитой персидской гвардии Бессмертных до бактрийцев и согдов.
Удивительное дело, несмотря на тревогу, проскальзывающую в письме Птолемея, оно наполнило Таис уверенностью в скорой победе. Тем с большим нетерпением она будет ждать новых вестей…
На следующий день вместо Ликофона лохалос прислал рябого македонца с ещё не зажившими рубцами на плече и шее.
– Вместо гестиота,- осклабился воин, очевидно довольный поездкой со знаменитой красавицей Афин, города баснословной элегантности и учености.
– А Ликофон?
– Ушел в городок купить лекарство, что ли. Он вроде заболел…
Таис хлопнула в ладоши, вызывая За-Ашт, послала воина за его лошадью. Финикиянка уселась на Салмаах, как не раз делала на пути от границы Египта, и печальное её лицо осветилось мальчишеским задором. Обе стали состязаться в быстроте коней, то и дело оставляя далеко позади охранника, сдерживаемые только его сердитыми окриками. Выехав на окраину пустынной степи, обе женщины остановились очарованные. Степь цвела необычно яркими цветами, невиданными в Элладе.
На высоких голых стеблях качались под ветром шарики дивного небесно-голубого цвета, с яблоко величиной. Они росли разбросанно со столь же редко растущими солнечно-желтыми, совсем золотыми, шаровидными соцветиями высоких растений, с узкими и редкими листьями. Золотой с голубым узор расстилался вдаль по пыльно-зеленому фону в прозрачном утреннем воздухе.
– Небылица, а не цветы! – воскликнул македонец, пораженный сказочной пестротой. Жаль было мять их красоту копытами лошадей. Они повернули направо, дабы объехать стороной, и снова остановились перед порослью ещё более диковинных цветов. До ног всадников доставала трава с жесткими вершинками, усеянными крупными пурпурными цветами в форме пятиконечных звёзд с сильно расширенными кнаружи и прямо срезанными по концам лепестками. Таис не выдержала. Соскочив с иноходца, она нарвала охапку пурпурных цветов, а финикиянка собрала золотые и голубые шары. Стебли последних оказались очень похожи на обычный лук, с резким луковым запахом. Разделив собранные цветы на два больших букета, Таис помчалась во весь опор назад и поднялась на северный перевал, к маленькому храму неласковой, насмешливой, чужеземной Иштар.
Стараясь не смотреть в узкие зелено-золотистые глаза, она поспешно разложила цветы на жертвеннике, постояла с минуту и прокралась в святилище, к горельефу грозной Лилит. Там она отстегнула заколку и вонзила её в палец левой руки, помазала брызнувшей кровью алтарь и, зализывая ранку, ушла не оглядываясь.
На пути домой веселость покинула гетеру, и она загрустила, как в прошлый день тессалиец. Иль таково уж было волшебство богини персов?
Скоро Таис нашла причину своей задумчивости. Почему-то после посещения Иштар родилось опасение за красивого воина. Что если юноша решился просить любви чёрной жрицы, не зная ничего о медносердечных законах Кибелы? Но должны же они предупреждать неофита, что ему грозит? Иначе это не только жестоко, но и гадко! Таис решила без зова пойти к главной жрице и расспросить ее. Однако увидеться с ней оказалось непросто.
После вечерней еды гетера открыла внутреннюю дверь своего дома в длинный коридор, восходивший к святилищу. Она дошла лишь до запертой бронзовой решетки и постучалась, вызывая прикованную привратницу. Падшая жрица выглянула из своей ниши, приложила палец к губам и отрицательно замотала головой. Таис улыбнулась ей и послушно повернула назад, запомнив голодный блеск глаз осужденной, её впалые щеки и живот. Она послала финикиянку с едой. За-Ашт пришла не скоро. Лишь после долгих уговоров, поняв, что её не подкупают и не предадут, привратница взяла еду. С тех пор финикиянка или сама Таис кормили её по два раза в день, узнав время, в какое не было риска попасться служителям храма.
Прошло несколько дней. В храме как будто забыли о гостье, и Таис приписала это разочарованию главной жрицы. Ей не удалось покорить гетеру и привлечь к служению Кибелы-Ашторет, не удалось и заинтересовать её тайнами Матери Богов. Тьма, жестокость и мучения вызывали непреклонное сопротивление в душе Таис. Она по-прежнему отправлялась на проездки, то с рябым воином, которого товарищи почему-то прозвали Онофорбосом – пастухом ослов, то с самим начальником – лохагосом. Несмотря на искушение, Таис только раз решилась искупаться в чудесном озерке Прибывающей Луны, не из-за боязни быть схваченной – от этого её спасла бы быстрота Боанергоса, а чтобы не наносить оскорбления служительницам Реи. За-Ашт всегда просилась сопровождать хозяйку и с каждым днем становилась всё молчаливее. Таис уже решила отпустить рабыню.
Дни шли, а вестей с востока не приходило. Где-то там, в необъятно просторных степях и лабиринтах холмов, затерялось войско Александра. Таис успокаивала себя соображениями, что попросту не случилось оказии для письма. И всё же даже слухов, всегда каким-то образом достигавших воинов, не доходило из-за Евфрата. Таис даже перестала выезжать, не ходила в храм и почти ничего не ела. Ночью она часто лежала без сна, засыпая лишь на рассвете. Столь сильное беспокойство было несвойственно полной здоровья афинянке. Она приписывала его зловещей атмосфере святилища Кибелы. Если бы не предупреждение Птолемея, Таис давно бы покинула это «убежище», тем более что храм Реи вовсе не был убежищем ни для кого. Стоило только ознакомиться поближе с её свирепыми служительницами, чтобы понять, какая судьба ожидает «знатную гостью» при поражении и гибели войска Александра. Горсточка конвоя будет перебита могучими стражами внезапно, во время сна, а сама Таис отправлена в нижний храм зарабатывать деньги Матери Богов. При сопротивлении – что ж, здесь много мест, где требуется прикованный сторож. И это ещё лучший исход, В худшем же… Таис с содроганием вспомнила таинства Анаитис, и дрожь пробежала по её спине. Как бы отвечая её мыслям, раздался слабый частый стук в дверь из храмового коридора. Таис вскочила, прислушалась. Позвав За-Ашт, Таис осторожно спросила, приблизив лицо к притолке.
– Кто?
– Госпожа… открой… во имя…- Голос прервался. Таис и рабыня узнали Ликофона. Гетера метнулась за лампионом, а финикиянка распахнула дверь. За порогом, не в силах поднять головы, залитый кровью, лежал молодой воин. Сильная гетера втащила Ликофона в комнату, а За-Ашт заперла дверь и по приказанию Таис помчалась во весь дух за македонцами.
Ликофон открыл глаза, слабо улыбнулся гетере, и эта улыбка умирающего резанула её нестерпимым воспоминанием о смерти Менедема.
Из левого плеча воина торчал знакомый Таис кинжал жрицы Ночи, безжалостной и твердой рукой вогнанный по самую рукоятку. Кинжал пробил заодно с одеждой и широкое золотое ожерелье, застряв между звеньями. Таис, как всякая эллинская женщина, кое-что смыслила в ранах. Ликофон не мог жить с такой раной, тем более проползти по длинному проходу, хотя и под спуск. Что-то было не так! Несмотря на кровь, продолжавшую медленно струиться из-под кинжала, Таис не решилась вынуть оружие до прихода лохагоса, который, как опытный воин, был и хирургом и коновалом своего отряда.
Воины не заставили себя ждать. Следом за финикиянкой, повалившейся на пол от изнеможения, ворвалась целая декада (десятка) с обнаженными мечами и копьями. Воины подняли тессалийца, положили на ложе, и лохагос, сумрачно покачав головой при виде раны, принялся ощупывать плечо Ликофона. Раненый застонал, не открывая глаз, а ветеран вдруг осклабился радостной усмешкой.
– Что, не смертельно? – задыхаясь от волнении, спросила Таис.
– Красивый воин всегда любимец Афродиты! Видишь, кинжал ударил сюда и если бы пошел прямо, то пронзил бы сердце. Но Ликофон нарядился, надел тяжёлое ожерелье. Кинжал, раздвинув одно из колец, отклонился к спине и прошел между рёбрами и лопаткой. Если бы не разрезанная жила, то с такой раной можно сражаться – правой рукой. Но мальчик потерял слишком много крови. Готовь побольше вина с теплой водой – поить его! Дай скорее чистого полотна.
Не теряя времени, лохагос велел двум воинам держать Ликофона за плечи, обтер рукоять кинжала от крови, удобно взялся и, уперевшись левой рукой в плечо, мощным рывком вынул оружие. Пронзительный вопль вырвался у юноши, он приподнялся, вытаращив глаза, и снова рухнул без памяти на промокшую кровью постель. Лохагос свел края раны пальцами, смоченными в уксусе, обмыл вокруг кровь и натуго забинтовал полосками разорванной льняной столы, привязав руку к туловищу. Тессалиец лежал немо и безучастно, шевеля сухими почерневшими губами. По знаку сотника За-Ашт принялась поить Ликофона, который глотал воду с вином без конца. Начальник воинов выпрямился, отер с лица пот и принял чашу вина, поднесенную Таис. Кувшин пошел по кругу.
– Кто это его? – задал один из воинов вопрос, интересовавший всех. Таис постаралась объяснить обычаи храма, встречу Ликофона с чёрной жрицей и очевидную недостаточность сил юноши. Возможно, тессалиец не сообразил, что только недавно оправился от ранения.
– Что ж, виноваты обе стороны – и никто. Условие есть условие! – сказал лохагос.- Взялся – исполняй, не можешь – не берись! А он жив остался, осел молодой. Для меня это радость, Ликофон хороший воин, только слабоват насчет женщин. А я-то думал, что мальчишка около неё кружится,- ткнул он пальцем в За-Ашт.
– Нет, нет, нет! – финикиянка выскочила вперёд, сверкая глазами.
– Оставь, кошка! Влюбилась, так молчи! – оборвал её начальник воинов.
За-Ашт хотела ответить, как вдруг раздался резкий стук чем-то твердым в дверь из храма.
– Идет погоня! – почему-то весело ухмыльнулся лохагос.- Открой дверь, Пилемен!
Воин, стоявший ближе к двери, повиновался. Ворвалась целая группа чёрных жриц с факелами под предводительством увенчанной золотой диадемой старшей. Рядом с ней в слезах шла та чёрная жрица, что приходила за Таис и покорила Ликофона.
– Видишь, Кера, сколько крови? Я не жалела, я ударила верно – и что спасло его, не знаю.
– Ты ударила верно,- ответил вместо старшей начальник македонцев,- а спасло его золотое ожерелье, надетое молодым ослом для тебя!
– Вижу! – согласилась старшая.- С тебя снята вина, Адрастея. Мы не можем добить его,- она качнула диадемой в сторону македонцев, взявшихся за мечи.- Пусть рассудит великая жрица. Но за своё второе преступление Эрис должна быть убита. Или, если хочет, пошлем её исполнять обряды в святилище Анахиты!
Тут только Таис вспомнила о привратнице в коридоре и сообразила, что, не сжалься она над воином, Ликофон истек бы кровью у запертой решетки и никогда не добрался бы до её двери!
Позади, во мгле коридора, одна из жриц держала за волосы осужденную. Её освободили от цепи, связав руки назад.
Старшая пошла назад в коридор, равнодушно окинув взглядом македонцев и злорадно усмехнувшись ужасному виду окровавленного, пепельно-бледного юноши.
– Остановись, Кера! – воскликнула Таис, запомнив грозное имя этой совсем ещё молодой женщины.- Отдай мне ее! – она показала на связанную привратницу.
– Нет! Она провинилась дважды и должна исчезнуть из жизни!
– Я дам за неё выкуп! Назначь цену!
– Нельзя ценить жизнь и смерть,- отказала старшая жрица и вдруг остановилась, раздумывая.- Можешь отдать жизнь за жизнь,- продолжала она.
– Не понимаю тебя!
– Жаль. Это просто. Я отдам тебе Эрис, а ты свою – свою финикиянку.
– Невозможно! Ты её убьешь!
– За что? Она ни в чем не повинна. Я сужу так – если мы теряем жрицу, упавшую непозволительно низко, то приобретаем другую, годную для начала.
– Но, убив, вы всё равно потеряете, если и не получите взамен,- возразила Таис.
– Для Великой Матери смерть или жизнь без различия!
Таис нерешительно оглянулась на свою рабыню. Та стояла бледная, как меленая стена, подавшись вперёд и прислушиваясь к разговору.
– Смотри, За-Ашт, ты хотела служить в храме. Сейчас предоставляется случай, и я отпускаю тебя. Я не меняю и не отдаю тебя. Следуй только своему желанию!
Финикиянка упала на колени перед гетерой, поцеловав ей руку.
– Благодарю тебя, госпожа! – За-Ашт выпрямилась, гордая и стройная, добавив: – Я иду.
– Возьми свои вещи и одежду,- напомнила Таис.
– Не нужно! – сказала старшая и подтолкнула финикиянку к Адрастее. За-Ашт слегка отшатнулась, но чёрная жрица обняла её за талию и повела во тьму коридора. Жрицы расступились, и та, что держала связанную за волосы, пнула её ногой в спину. Привратница влетела в комнату и растянулась лицом вниз на окровавленном ковре. Дверь захлопнулась, наступила тишина. Озадаченные воины стояли, пока один из них не поднял упавшую, разрезал ремни на запястьях и пригладил упавшие на лоб волосы.
– Сядь, Эрис! – ласково сказала Таис.- Дайте ей вина!
– Какие странные имена! – воскликнул лохагос.- Беда, мщение, раздор.
– Я слышала, как двух других назвали Налия и Ата: демон и безумие,- сказала Таис.- Очевидно, страшные эллинские имена даются всем чёрным жрицам. Так, Эрис?
Привратница молча наклонила голову.
– Делайте носилки, мы понесем Ликофона,- прервал лохагос наступившее молчание.
– Надо оставить здесь! – возразила Таис.
– Нет! Главная их начальница может изменить решение. Тессалийца надо убрать отсюда подальше. Но как оставить тебя одну, госпожа Таис?
– У меня есть новая служанка.
– Она зарежет тебя, как Ликофона, и удерет.
– Удирать ей некуда. Она спасла уже две жизни, рискуя своей.
– Вот оно что! Молодец девчонка! И всё же я оставлю двух стражей на веранде,- сказал начальник.
Воины удалились. Таис заперла храмовую дверь на оба засова и принялась убирать испачканную кровью комнату. Эрис вышла из своего оцепенения, помогала скоблить и мыть. Не придавая никакого значения своей полной наготе, она сбегала несколько раз к цистерне за водой и успела вымыться, яростно отскребывая грязь после своего житья в грязной нише у решетки. Рассвело. Утомленная событиями гетера закрыла входную дверь и задернула тяжёлую занавесь оконной решетки, затем показала Эрис на второе ложе в своей комнате, так как постель финикиянки была испорчена кровью.
Таис улеглась и вытянулась во весь рост, изредка взглядывая на Эрис, неподвижно сидевшую на краю ложа, сосредоточенно и ожидающе глядя вдаль широко раскрытыми глазами. Теперь гетера рассмотрела своё новое «приобретение». «Кажется, она меласхрома – чернокожая,- мелькнуло в уме афинянки, – нет, она просто мелена, очень темно-бронзовая с примесью африканской крови». Грозная чёрная жрица без сетки, браслетов, пояса и ножа оказалась совсем юной женщиной с громадными синими глазами, в которых всё же отражалось темное упорство, как у других жриц. Её волосы вились мелкими кудрями, круглые щеки казались нежными, как у ребенка. Только очень полные полураскрытые губы и – очевидный для Таис – отпечаток большой чувственности на всем её юном и уже женски мощном теле говорили о том, то эта юная девушка действительно могла быть чёрной служительницей Ночи и Великой Матери.
Глядя на синеглазую темнокожую Эрис, гетера вспомнила эфиопок с синими глазами, высоко ценимых в Египте и происходивших из очень далекой страны за верховьями Нила. Освобожденная привратница могла быть дочерью такой негритянки и человека светлой кожи.
Афинянка встала, подошла к Эрис и погладила её по плечам. Чёрная жрица вздрогнула и вдруг приникла к Таис с такой силой, что гетера чуть не упала и обхватила рукой стан Эрис.
– Ты будто из камня! – удивленно воскликнула Таис.- Вы все, что ли, такие?
– Все! Тело из камня и медное сердце! – вдруг сказала девушка на ломаном койне.
– О, ты заговорила! Но у тебя сердце женщины, не ламии! – сказала Таис и, поддаваясь одному из обычных для неё порывов, поцеловала Эрис. Та задрожала, чуть заметно всхлипнув. Гетера, поглаживая чёрную «ламию» и шепча успокоительные слова, велела ей ложиться спать. Девушка показала на дверь, прикладывая палец к губам. Из ломаных слов койне Таис поняла, что ей надо пробраться к решетке за какой-то очень важной вещью, оставленной там, пока не прикуют другую привратницу. Гетера и чёрная жрица бесшумно приоткрыли дверь, и Эрис, прислушавшись, скользнула в непроглядную темноту. Она вернулась, тщательно заперла засовы. В её руке блестел золотой рукоятью священный кинжал жриц Ночи. Эрис опустилась на колени и положила кинжал к ногам Таис, потом прикоснулась им к своим глазам, губам и сердцу. Только после этого ловкими, тысячу раз проделывавшими это пальцами она заплела ножны в свои волосы на затылке. Через несколько мгновений Эрис спала, вольно разметавшись поверх покрывала и приоткрыв рот. Таис полюбовалась ею и сама погрузилась в крепкий сон.
Начальник охраны Таис оказался прав. Ликофон не погиб. Кинжал жрицы не был отравлен, как опасался лохагос, и глубокая рана быстро заживала. Только после потери крови воин был слабее котенка. Верховная жрица не посылала за Таис и не требовала недобитого воина. Весь городок и храм Великой Богини как будто насторожился в ожидании вестей об Александре. Гетера велела своему конвою готовиться к выступлению.
– Куда? – спросил настороженно лохагос.
– К Александру,- лаконически ответила Таис, и воин облегченно вздохнул.
– А Ликофон?
– Оставим в городке, заплатим за уход.
– Отлично, госпожа.
Но не прошло и трёх дней, как всё изменилось. Поздно вечером, когда Таис уже собиралась спать и Эрис расчесывала её тугие вьющиеся волосы, со стороны городка послышались крики, замелькали факелы. Таис выскочила на веранду в коротеньком хитониске, не обращая внимания на северный ветер, дувший уже несколько дней. Бешеный топот копыт разнесся по сосновой роще, отразился от наружных стен храма Великой Матери. Лавина всадников на массивных парфянских лошадях, высоко держа факелы над головами, примчалась к дому Таис. Среди них были и македонцы её отряда, отличавшиеся от запыленных, сожженных солнцем приезжих своей чистотой и тем, что вскочили на лошадей спросонок, неодетыми.
Сверкавший золотом всадник на белоснежной кобыле подъехал к самым ступенькам веранды.
– Леонтиск, о Леонтиск! – Гетера бросилась к нему. Начальник тессалийской конницы ловко подхватил Таис и поднял к себе на лошадь, отбросив задымивший факел.
– Я за тобой, афинянка! Да здравствует Александр!
– Победа! Значит, победа, Леонтиск! Я знала! – Невольные слезы вдруг покатились по щекам Таис. Она обняла тессалийца за шею и осыпала поцелуями. Леонтиск поцеловал её сам и, подняв могучими руками, посадил себе на плечо. Вознесенная над всеми, Таис весело смеялась, а воины восторженно завопили, ударяя в щиты и размахивая факелами.
Огромный воин, с гривой рыжих, развевавшихся на ветру волос, на высоком сером жеребце увидел на веранде недоумевающую Эрис, подъехал к ограде и зычно пригласил к себе. Эрис посмотрела на хозяйку, та кивнула, и девушка смелым прыжком оказалась в объятиях всадника. Подражая Леонтиску, гигант посадил Эрис на плечо. Бывшая жрица поднялась выше Таис под новый взрыв восторга.
Тессалийцы поскакали вокруг святилища, горланя, махая факелами под бряцание оружия, грохот копыт и щитов. На крышу святилища выбежали все служительницы храма во главе с верховной жрицей. Радостная, торжествующая Таис успела заметить волнение, какое вызвало среди жриц появление Эрис на плече у воина. Владычица храма сделала какие-то резкие движения руками, и вдруг веранда опустела. Гетера лишь усмехнулась, понимая разочарование властительницы, перед глазами которой её жертву, осужденную на унижение и рабство, несли перед храмом будто богиню! Шествие вернулось к дому Таис, и обеих женщин, не спуская на землю, бережно передали на руках в дом. Сюда же вошел Леонтиск, всадники были отпущены. Только двое приближенных остались ждать, медленно проваживая вспененную кобылу.
– Так победа, милый?
– Полная и окончательная! Дарий разбит наголову, огромное войско его рассеяно. Мы убили десятки тысяч, пока не изнемогли, и валились на трупы, не выпуская из рук мечей и копий. Вся Персия лежит перед нами, открытая. Царем Царей теперь – Александр, сын бессмертных богов!
– Я только недавно поняла, что завоевать Азию под силу лишь избраннику судьбы, титаноподобному герою, как Ахиллес.
– А я это увидел! – тихо сказал тессалиец, тяжело опускаясь в кресло.
– Ты очень устал! Отдохнешь здесь? Эрис даст вина и орехов в меду со сливками – самая подкрепляющая еда!
– Поем и поеду. Мне поставили палатку на опушке рощи, там, где все мои люди.
– Сколько их?
– Шестьдесят всадников, сто пятьдесят лошадей.
– Неужели ты приехал только за мной?
– Только. После громадной битвы, где снова отличились мои конники, я лежал два дня будто во сне. Александр решил, что я нуждаюсь в отдыхе, и послал сюда, за тобой.
– А сам?
– А сам идет со всем войском прямо на Вавилон.
– И мы поедем туда?
– Разумеется. Только дадим отдохнуть лошадям – я ведь скакал весь путь, так хотелось увидеть тебя.
– Далеко?
– Сотня парасангов!
Таис без слов поблагодарила воина долгим поцелуем, спросив: Александру далеко идти до Вавилона?
– Немного больше…
– Вот Эрис! Ешь и пей. Я выпью с тобой за победу!
– Тебе стало служить подземное царство? – спросил Леонтиск, прихлебывая вино и рассматривая новую рабыню.
– Эта история интересна, но длинна. Надеюсь, в пути будет время рассказать её и послушать самой о великой битве.
– Будет! – заверил тессалиец, наскоро прожевал горсть варенных в меду орехов и поднялся. Таис проводила его до ступенек веранды.
Леонтиск появился снова после отдыха в таком роскошном вооружении, какое не описывал и сам Гомер. Сверкающий золотом загорелый всадник в белых шелках на чудесной белой лошади казался полубогом. И хотя глубокая морщина пересекала лоб между бровей, а углы рта окружала двойная борозда, прищуренные глаза, светлые и бесстрашные, весело смеялись.
– Какая красивая у тебя лошадь! Будто титанида-оборотень Левкиппа! И как зовут ее? – восклицала восхищенная гетера.
– Мелодия.
– Песня! Кто назвал так красиво?
– Я. Помнишь, есть река Мелос, которая поет, протекая по звенящим камням. Моя Мелодия бежит – будто льется и журчит река…
– Ты поэт, Леонтиск!
– Просто любитель лошадей! А это тебе. – Тессалиец развернул и подал Таис наряд персидской царевны. Гетера отвергла его, сказав, что не хочет рядиться в чужеземный наряд, и надела лишь диадему из редкостных камней, искрившихся на солнце тысячами огоньков. На шее она оставила голубое ожерелье храма Реи, а щиколотки, как для танца, украсила звенящими перисцелидами из электрона с бирюзой.
Она попросила подать ей Салмаах вместо Боанергоса и ахнула, когда увидела свою кобылу в золотой сбруе, с форбеей, украшенной крупными турмалинами такой же дивной розовой окраски, как на подаренных ей флаконах Кибелы. На потнике лежала шкура редкостного рыжего с чёрными полосами зверя – тигра.
Кинеподы – ножные щетки лошади украшали сверкающие на солнце серебряные браслеты с бубенчиками. Салмаах как будто чувствовала красоту своего наряда и гордо выступала, перезванивая копытами, так же как и подходящая к ней Таис, чьи ножные браслеты звенели при каждом шаге.
Воины и собравшаяся у храма толпа жителей городка разразилась приветственными криками, когда афинянка ловко вскочила на лошадь, подняла её на дыбы и повернула. Таис и тессалиец должны были ехать в храм, чтобы поднести Великой Матери щедрые дары, не столько за приют Таис, сколько за успешный поход через её владения.
Кортеж из тридцати воинов сопровождал Леонтиска и Таис, ехавших бок о бок по широкой дороге, к главному входу в святилище Кибелы. Тессалийцы пели, и Таис попросила их ударять в щиты в такт боевой песне. Под эти ритмические удары гетера заставила Салмаах плясать, величественно гарцуя, как под царицей. Восхищению конников и бежавшей по сторонам толпы не было предела. Как в день большого праздника, стражи распахнули ворота в обеих стенах. Воинственная кавалькада вступила в первый двор. Здесь Таис и Леонтиск спешились и, встреченные жрецами-копьеносцами, пошли к калитке в низкой ограде, отделявшей мощеный двор от аллеи кипарисов, в конце которой находился горбатый мостик и лестница, перекинутая над бассейном сада прямо на нижнюю террасу. По ту сторону калитки к ним приблизилась нагая привратница. Она собрала в горсть свои густые волосы, окунула их в серебряную чашу с ароматной водой и брызнула на входящих. Внезапно она вскрикнула и закрыла лицо руками. Таис узнала свою финикиянку.
– О Леонтиск! Задержи их на минуту! – кивнула она на суровых жрецов, подошла к За-Ашт и с усилием отвела её ладони от пунцового лица.
– Они тебя уже наказали? За что? Тебе плохо? Говори скорей!
Из бессвязно-торопливых слов Таис поняла, что финикиянку заставили делать что-то невыносимое, она отказалась, её послали в храм Анаитис и после вторичного бунта приставили сюда – привратницей и первой утехой усталых паломников.
– Что было в храме Анаитис? Первая ступень таинств?
– Да. Они хотели заставить меня участвовать во второй.- За-Ашт снова спрятала лицо, вздрогнув от нетерпеливого стука копий, резко опущенных жрецами на землю.
– Бедная ты! Плохая из тебя жрица! Надо выручать тебя!
– О госпожа! – В голосе финикиянки теперь было гораздо больше мольбы, чем в её просьбах отпустить в храм.
Таис, не рискуя больше задерживать важных жрецов, пошла дальше. Верховная жрица вместе со жрецом встретила их не в храме, а на нижней веранде – новый знак почтения. Леонтиск поклонился ей и, подражая Таис, принял на лоб мазок душистого масла. Затем он развязал большую кожаную сумку, которую бережно нес сам всю дорогу, и подозвал копьеносца, тащившего вторую. На широкий выступ цоколя храма высыпалась груда золотых и серебряных цепей, браслетов, крупных драгоценных камней, искусно выкованных бесценных диадем. Из второго мешка с глухим тяжким стуком высыпались золотые слитки.
– Это только часть. Сейчас принесут ещё четыре таланта – жрецы не привыкли носить такие тяжести.
Верховная жрица глубоко вздохнула, и глаза её заблестели от жадности – воистину дар Александра был царским.
– Мы заботились здесь о нашей прекрасной гостье,- ласково сказала она,- надеюсь, что она довольна?
– Довольна и благодарна, хвала Великой Матери,- отозвалась гетера.
– Могу ли я ещё что-нибудь сделать для тебя?
– Можешь, властительница храма! Отдай мне назад мою рабыню, финикиянку За-Ашт.
– Ведь ты обменяла ее…
– Да, так. Но сейчас видела её на цепи у ворот. Она не прижилась в храме.
– Поэтому несет наказание. Потерпите, приживется или… – Верховная жрица не договорила.
Таис посмотрела на Леонтиска, и он без слов понял ее.
– Пожалуй, я верну последнюю пару тех, что несут золото,- как бы в раздумье сказал он гетере.
– Не возвращай! – подняла руку верховная жрица после недолгого раздумья.- Негодная финикиянка не стоит и сотой части. Можешь получить свою строптивую рабыню назад!
– Благодарю тебя! – снова поклонилась Таис и, скрыв улыбку, попрощалась с могущественной властительницей знаменитого храма.
За-Ашт, забыв обо всем, с криком: «Ты здесь, моя красавица!» – бросилась к Салмаах, оросив её шею слезами. Один из воинов дал ей нарядную хламиду и посадил на спину лошади. Тем же порядком тессалийцы выехали со двора, и Таис навсегда покинула обитель Кибелы, Великой Матери и Владычицы Зверей.

Глава X ВОДЫ ЕВФРАТА

Пыльное небо раскаленным медным котлом опрокинулось над выгорающей степью. Конный отряд Леонтиска переправился на левый берег Евфрата и пошел на юг наперерез большой излучине, параллельно древней «царской» дороге из Эфеса в Сузу. Восемьсот стадий было до устья реки, впадающей в Евфрат с востока. Там ожидали большие лодки. Евфрат мог нести целые корабли, и единственным недостатком пути по реке вниз до Вавилона была его извилистость. Расстояние более чем удваивалось, однако можно было плыть безостановочно, целыми сутками. Пересадка на лодки сберегала лошадей, освобождая их от груза. Даже такие ярые конники, как тессалийцы, охотно согласились с планом своего начальника.
Ликофон ещё не мог совершить конный переход. Товарищи решили довезти его до Вавилона и добыли повозку. Таис приказала За-Ашт сопровождать тессалийца. Финикиянка злобно сверкнула глазами на Эрис, вытеснившую её из сердца госпожи. Но Таис притянула к себе обиженную финикиянку и шепнула ей несколько слов. Та вспыхнула, опустила глаза и послушно стала собирать удобную постель для перевозки юноши. Больше всего гетера беспокоилась за Эрис. Жрица ездила верхом очень мало, если вообще ездила, а задерживать закаленных конников из-за рабыни афинянка, конечно, не могла. Бывшая чёрная жрица, сводя хмурые брови, клялась не подвести хозяйку. Поколебавшись, Таис решила уступить Боанергоса рабыне, а самой ехать на Салмаах. Она посоветовала Эрис поддержать ноги в согнутом положении с помощью ремня, накинутого на плечи и прикрепленного к обеим щиколоткам. Персидский потник накрыли тонкой шершавой тканью, привозимой с Востока, сохраняющей разгоряченную кожу. Конические афинские солнечные шляпы здесь не годились из-за ветра. Женщины решили замотать головы тюрбанами из чёрной материи. Этот совет дали освоившиеся со зноем месопотамских равнин воины Леонтиска. Жара угнетала даже дружных с солнцем эллинов и закаленных походами македонцев. Как всегда, сборы и неполадки оттянули выступление. Вместо рассветных часов отряд пошел при высоко стоящем солнце, которое, как гневный владыка, стремилось согнуть неугомонных людей в рабской покорности.
Зной лился с неба весомыми каскадами, неумолимое падение которых прерывалось лишь порывами ветра, несшего из окружающей степи запах и жар пламени.
Таис на Салмаах и Леонтиск на белоснежной Песне ехали рядом. Ноздри гетеры раздувались, вдыхая знойный и горький сухой воздух. Горизонт, тонувший в зыбком мареве, казался беспредельным после полутьмы святилища и тяжких двойных стен храма Кибелы. Дерзкая радость переполняла Таис, как выпущенную на свободу узницу. Хотелось петь, гарцевать, подняв Салмаах на дыбы, учинить какую-нибудь шалость. Сдерживая смех, она слушала Леонтиска. Начальник конницы сперва рассказывал разные смешные приключения похода к Гавгамеле, а потом увлекся описанием великой битвы.
Македонская армия вначале шла по вымершей стране. На севере Междуречья равнины были почти безлюдными. Незначительное число скотоводов, кочевавших на пути завоевателей, или разбежалось, или скорее всего ушло в горы перед наступлением летней жары. Разведчики донесли о скоплении врагов за Тигром. Верный своей стратегии, Александр поторопился перейти реку. Прошли мимо Ниневии, одного из древнейших городов всей ойкумены. С высоких стен, полуразрушенных за многие века без восстановления, кучка людей наблюдала за армией. Среди них пестрым одеянием выделялись жрецы древних богов. Александр не велел трогать город. Его ничтожное население не представляло опасности. Грозный враг стоял впереди. От Ниневии македонцы отклонились ещё к северу – до холмов с хорошими кормами и не пересохшими пока ручьями чистой воды. Александр стремился дойти на восток до текущей с севера речки, где хватало воды напоить всю армию. Речка впадала в приток Тигра, текущий с северо-востока. На этом притоке и собрал Дарий свою громадную армию. Когда войско македонцев, двигавшееся без спешки (великий полководец не хотел утомлять воинов), подошло к речке у маленького поселения Гавгамела, Птолемей обратил внимание, что дуга низких холмов с севера походила на передок колесницы – арбилу. Записанное в летописях похода прозвище тысячелетия спустя путало историков. По южной дороге, в двухстах стадиях от Гавгамелы, между пустой равниной и скалами находилось укрепление Арбила.
Александр дал трехдневный отдых своей армии, прошедшей не одну тысячу стадий. Разведчики доносили, конные разъезды доставляли пленников. Всё свидетельствовало об огромном скоплении вражеской конницы, которая собиралась тучей всего в нескольких парасангах. Александр не торопился. Он хотел нанести окончательный удар всей армии персов, а не гоняться по бесконечным равнинам за отдельными её отрядами. Если Дарий не понимает, что нужно было начинать сражаться ещё у Евфрата, надеется на огромные полчища по примеру своих предков, чтобы уверенно покончить с македонцами,- тем лучше. Судьба решится в этом бою. Для македонцев во всяком случае, ибо поражение означает гибель всей армии…
– Разве нельзя было отступить? – спросила внимательно слушавшая гетера.- Спаслись же десять тысяч эллинских воинов примерно из тех же мест?
– Ты имеешь в виду «Анабазис» Ксенофонта? Тогда греческие наемники отступали, не будучи окружены врагами, да ещё столь многочисленными, как персы под Гавгамелой.
– Значит, опасность была велика?
– Очень. В случае поражения – смерть или рабство всем нам.
Таис подумала, что её догадки в храме Кибелы были верны.
Леонтиск продолжал рассказ.
Гигантское скопление конницы перед лагерем македонцев изумило и испугало самых бывалых воинов. Издалека серыми призраками маячили боевые слоны, впервые встреченные македонцами. Сверкала на солнце позолоченная броня и копья «Бессмертных» – личной гвардии Дария, проезжавших тесно сомкнутым строем на удивительно высоких конях. В пестрых одеждах разных отрядов опытные люди узнавали парфян, согдов, бактрийцев, даже скифов-массагетов из-за великой реки Азии Оксоса. Казалось, что полчище пронесется бурей и под копытами бесчисленных коней найдет свою гибель дерзкая армия, осмелившаяся вторгнуться так далеко в чужую страну, на границе степи и лабиринта горных хребтов.
К вечеру, в закатном солнце, вся равнина застелилась красной пылью, и страх ещё сильнее овладел отважными македонцами. На военном совете Пармений, командир всей конницы, и другие военачальники стали просить Александра ударить ночью, когда всадники персов не будут иметь преимущества над македонской пехотой. Александр отклонил предложение и назначил бой сразу после рассвета, но не раньше, чем воины будут накормлены. Птолемей поддержал друга, хотя великий стратег и в одиночестве оставался непоколебим. Улегшись спать, он быстро и крепко заснул. Позже Гефестион рассказал Леонтиску о соображениях Александра. Полководец видел и чувствовал страх, всё сильнее овладевавший воинами, и не сделал ничего, чтобы его рассеять. Он принял страх на себя, показывая необычайное даже для него спокойствие. Александр знал, что человек опаснее всего для врага именно когда он испуган, но многолетняя тренировка и воинская дисциплина заставляет его держать своё место в рядах товарищей. Армия знала, что будет в случае поражения. Александру это заменило и зажигательные речи, и громкие обещания.
Ночью же, когда люди не чувствуют общей поддержки, не видят полководцев, страх мог сыграть на руку персам и расстроить тот отчаянный боевой порыв, каким должны были быть охвачены и пехота и конница македонцев. Расчет Александра полностью оправдался.
Не испытанная в сражениях, не сплоченная в совместных боях, гигантская армия Дария, бросившись на македонцев, создала в центре невероятную толчею и хаос. Левое крыло Александра, под начальством Пармения, где сражался Леонтиск со своими тессалийцами, было смято персидской конницей, разорвано на две части и частично отступило за временные укрепления македонского лагеря. Пармений два раза просил помощи, Александр не отзывался. Леонтиск почувствовал, что приходит конец. Тессалийские конники, решив дорого продать свои жизни, сражались отчаянно, не уступая натиску легких конных сил персов. Крепкие, широкогрудые тессалийские кони бешено грызлись со степными лошадьми, толкали и били их копытами. В это время в ужасной сумятице центра битвы македонская пехота-фаланга шаг за шагом продвигалась вперёд, клином врезаясь в массу противника, настолько плотную, что Дарий не смог использовать ни слонов, ни колесниц с серповидными ножами, предназначенными косить врагов на быстром ходу. Александр тоже не мог ввести в бой свою тяжёлую конницу – гетайров и, уже сев на Букефала, что обычно означало атаку, вынужден был выжидать, не отвечая на призывы Пармения.
Наконец фаланге удалось глубоко внедриться в центр. Лёгкая конница персов отхлынула вправо, и в образовавшийся прорыв ударили гетайры. Они смяли «Бессмертных» и опять, как в битве при Иссе, оказались перед окружением персидского царя.
«Серебряные Щиты», оправдывая свою боевую славу, бегом ринулись на ослабевший строй персов. Все на подбор люди выдающейся силы, щитоносцы ударили противника своими щитами. Персы нарушили строй, открывая незащищенные бока для мечей македонцев.
Дарий, увидев прорыв гетайров, понесся на колеснице прочь от центра битвы. Следом повернули «Бессмертные». На флангах сражение продолжалось с неослабевающей яростью. Александр с частью гетайров пробился к Пармению на левое крыло, сразу улучшив положение тессалийских конников Леонтиска. Бок о бок с неистовым в бою Александром Леонтиск смял и отбросил противника.
В тучах пыли никто не заметил постепенного отступления персов. Неожиданно началось их повальное бегство. Конная армия бежит куда быстрее пехоты. Где-то на правом фланге фракийцы и агриане-горцы Александра ещё бились с наседавшими согдийцами и массагетами, а главный силы персов уже бежали на юго-восток, мимо левого крыла македонской армии. Александр приказал Пармению и Леонтиску, как наиболее потрепанным в битве, остаться на поле боя, собирая раненых и добычу, а сам с частью резерва помчался преследовать бегущих. Измотанные страшной битвой воины смогли гнаться за ними лишь до реки. Полководец сам остановил погоню, которая, хотя и не уничтожила отступавших, всё же заставила их в панике побросать всё сколько-нибудь отягощавшее лошадей. Военная добыча оказалась ещё большей, чем при Иссе. Помимо ценностей и оружия, одежд, палаток и великолепных тканей македонцы впервые захватили боевых слонов, колесницы с серпообразными ножами, шатры из белого войлока, изукрашенные серебром.
Не давая времени отпраздновать победу, Александр после пятичасового отдыха устремился дальше к югу, приказав Пармению идти позади со всем колоссальным обозом и пленниками. Тут-то Леонтиск и свалился от истощения сил. Но Дарий не пошел на юг к главным городам своего царства, а убежал на северо-восток в горы. Вторично Александр наткнулся на его брошенную колесницу и оружие, не стал гнаться за ним в лабиринте хребтов и ущелий, а повернул на юг к Вавилону, Сузе и Персеполису, дав армии несколько дней отдыха и распределив добычу. Птолемея отправили с отрядом на разведку, и тогда он попросил Леонтиска послать за Таис.
– Пармений хотел оставить меня в лагере раненых на отдых, а я приехал сам! – сказал тессалиец, ласково глядя на гетеру. Таис подъехала вплотную. Всадники соприкоснулись коленями. Обняв могучие плечи Леонтиска, она притянула его к себе для поцелуя. Начальник конницы поспешно оглянулся и слегка смутился, встретив насмешливую улыбку афинянки.
– Побаиваешься Эрис?
– Смешно, но ты права! Её взгляд так упорен и немилосерден, что в душе возникает какой-то… не то чтобы страх, но…
– Скажи: опасение,- засмеялась Таис.
– Именно так! Боюсь не кинжала в прическе и не изящного ножичка для распарывания живота за браслетом, а её самой…
– А я боюсь только, что она устанет с непривычки верхом.
– Ты всегда возишься со своими рабынями больше, чем они с тобой!
– Как же иначе? Я хочу, чтобы они не оставались мне чужими. Разве можно, чтобы меня касались злобные пальцы и смотрели ненавидящие глаза? Это принесет болезни и несчастье. Ведь эти люди живут в моем доме, знают каждый час моей жизни…
– Ты говоришь – люди! А множество других эллинок сказали бы – варвары и предпочли в обращении шпильку, палку, а то и плетку.
– Ты сам попробовал бы плетку на Гесионе?
– Конечно нет! Гесиона знатная эллинка и очень красива… настолько, чтобы заставить менее прекрасную, чем ты, хозяйку мучить ее.
– А что ты знаешь о достоинствах других… той же Эрис?
– Собьет она спину Боанергосу, тогда…
– Не собьет! Эрис поклялась сидеть туго, как надо.
– Устанет, ехать далеко!
– Я смотрю за ней. Но расскажи мне ещё о битве! Если я поняла верно, то ошибка Дария в том, что он напал на вас сразу всеми силами. Персидская армия стеснилась так сильно, что не смогла сражаться как надо. А если бы он этого не сделал? Как пошло бы сражение?
– Наверное, хуже для нас. Но я – не Александр, он нашел бы выход из любого положения. Хотя…- Леонтиск задумался.
– Что ты хотел сказать?
– Я вспомнил один случай. Пленных вождей и начальников всегда приводили к Александру. Он разговаривал с ними через переводчиков, расспрашивал о многом, главным образом о том, как оценивают они своё поражение. Молодой массагет, предводитель скифской конницы, связанный, несмотря на рану, ответил на вопрос Александра коротко: персы поплатились за неумение воевать!
«А ты бы сумел?» – с любопытством спросил победитель.
«С моими силами в пятьсот всадников смешно и подумать! Но обладай я половиной царского войска, я покончил бы с тобой в два-три месяца».
«Каким образом?»
«Вооружил бы свою конницу тяжёлыми луками. Засыпал бы твою пехоту стрелами, не приближаясь на удар копья. Отряды прикрытия отражали бы твою конницу, которой у тебя в семь раз меньше – я подсчитал».
«А что б ты смог поделать со щитоносной пехотой?» – серьёзно и сурово спросил Александр.
«Когда она в строю – почти ничего! Можно нанести ей малый урон, и так понемногу, день за днем, месяц за месяцем. Но не может же она вечно стоять в строю. Не знаю, успела бы твоя пехота унести ноги за Евфрат, так и не завязав большого решающего боя».
Александр помолчал и спросил, загораясь гневом:
«Так вы воевали с персами двести лет назад, когда убили их царя Кира?»
«Я не знаю. Если ты сам думаешь так, тем лучше»,- гордо ответил массагет.
Александр пристально разглядывал скифа и наконец сказал, обращаясь к окружавшим его военачальникам:
«Он умен и смел – и потому очень опасен! Но он – дитя! Кто же раскрывает опасную сметку, стоя связанным перед победителем? Убейте его, и без промедления!»
– И убили? – тихо спросила Таис.
– Тут же! – ответил Леонтиск.
Долгое время они ехали в молчании, каждый переживая виденное и услышанное. Изредка Таис оглядывалась на Эрис, мерно покачивающуюся на иноходце, в стороне от воинов, которых она дичилась. Отряд двигался по-военному, без привала, чтобы разом пройти намеченное расстояние. Природа покровительствовала любимице Афродиты. К полудню небо закрылось туманной мглой, не сулившей дождя и не позволившей солнцу свирепствовать и наказать путников за поздний выезд.
В зеленой травянистой долинке в тринадцати парасангах от переправы для Таис был поставлен лёгкий шатер. Воины, расседлав и стреножив лошадей, устроились как попало, разостлав свои хламиды прямо на земле, не боясь скорпионов и больших прыгающих пауков-фаланг, внушавших Таис омерзение и в Элладе, где они куда мельче.
Укрывшись в шатре, гетера принялась разминаться от долгого перехода. На тряской рыси Салмаах заболели отвыкшие ноги. Вошла Эрис, неся хитлон – воду для омовения. Она держалась так прямо, что напомнила Таис девушек на празднике Кувшинов, справлявшемся в Афинах на второй день Антестериона – Празднества Цветов. Чуткая афинянка заподозрила неладное, велела Эрис раздеться и ахнула. Нежная кожа на внутренних сторонах бедер вздулась и покрылась ссадинами, икры и колени распухли, а большие пальцы ног кровоточили, стертые о потник. Девушка едва держалась на ногах. Только уступая категорическому приказу хозяйки, она отдала сосуд с водой и опустилась на расстеленный для неё самой ковер.
– Не бойся, госпожа, спина лошади невредима!
– Зато ты искалечилась,- сердито сказала Таис и вышла, чтобы найти среди вещей лекарства и ткань для повязок. Целебная египетская мазь уничтожила боль. Эрис уснула почти мгновенно. Таис вымылась и, освеженная, пошла к небольшому костерку, где уже расселись Леонтиск с лохагосом и старшим из десятников в ожидании шипевшего на угольях жаркого. По её просьбе привели Боанергоса. Тессалийцы тщательно обследовали спину коня. Эрис сдержала слово, однако для Таис стало очевидным, что второй половины пути девушка не вынесет или, принимая во внимание её огромную физическую и духовную крепость, выдержит, но повредит драгоценную лошадь. Гетера решила устроить Эрис на одну из повозок, которые должны были догнать отряд ночью. Когда афинянка вошла в свою палатку, Эрис очнулась. Таис объявила, что её повезут отсюда вместе с Ликофоном и За-Ашт. Чёрная жрица ничего не ответила, отказалась от пищи и поспешно уложила свою хозяйку. Гетера уснула крепко и беззаботно, как давно уже не спала в стенах святилища Кибелы. Её разбудил Леонтиск, позвавший к утренней еде – куску соленого сирийского сыра и горсти очень вкусных, почти чёрных фиников. Лошади стояли поодаль, уже взнузданные и покрытые потниками. У повозок люди ещё спали, и Таис не стала будить финикиянку. Поискав глазами Эрис и не найдя её ни у лошадей, ни у повозок, она недоуменно спросила Леонтиска – не видел ли он её рабыни. За начальника конницы ответил лохагос, чему-то улыбнувшийся.
– Эта чёрная сказала, чтобы я не тревожил тебя раньше времени. Она просит тебя простить ее, но она не вынесет позора ехать на повозке вместе с финикиянкой.
– Так, что же она сделала? – воскликнула встревоженная Таис.
– Не беспокойся за нее, госпожа. С такой фармакис (колдуньей) ничего не случится. Просто она убежала вперёд и сейчас уже далеко.
– Когда она сказала тебе?
– За полсмены первой ночной стражи. Примерно шесть часов тому назад.
– Артемис агротера! Одна, ночью, на безлюдной тропе, среди шакалов и гиен. К тому же совсем разбитая дневной ездой?!
– Ничего не случится с твоей чёрной! Как пустилась она бежать! Я смотрел ей вслед – бежит не хуже иной лошади…
Леонтиск принялся хохотать. Таис озабоченно покусывала губы, крепилась и вдруг тоже облегченно прыснула, почему-то уверенная, что в приключении с Эрис всё кончится хорошо.
И действительно, они нагнали беглянку всего в двух парасангах от конечной цели путешествия. С низкого увала, откуда начинался спуск в широкую долину притока Евфрата, Таис увидела вдали бегущую Эрис. Белый хитониск выше колен – её единственное одеяние – развевался попутным ветром, замотанная чёрной тканью голова гордо поднята. Чёрная жрица плавно покачивалась, и видно было, что она знает приемы ровного, продолжительного бега. Таис пожалела, что не увидела, как она бежала ночью, под поздней луной, подобная бесстрашной богине, самой Артемис. Слегка суеверное отношение к своей новой служанке овладевало гетерой.
Таис с Леонтиском быстро догнали её и велели сесть на Боанергоса. За ночь и полдня Эрис пробежала около четырнадцати парасангов и, странное дело, её вчерашние раны излечились. Она успела отдохнуть около четырех часов под кустом тамариска, пока её догнали всадники, и только истертые сандалии показывали, какой путь она преодолела.
Таис так обрадовалась, что обняла чёрную жрицу, которая не ответила на объятия, только странная дрожь пробежала по всему её крепкому, разгоряченному телу.
В назначенном месте лодки ожидали всадников. «Какие это лодки – целые корабли,- подумала Таис,- неуклюжие, плоскодонные сооружения». В самую большую из «лодок» свободно помещалось двенадцать лошадей. Леонтиск решил взять с собой своих коней и конвой с лошадьми. Лохагос с остальными всадниками поехал налегке берегом, к большой радости сурового сотника, которому надоела опека раненных в городке Кибелы и у переправы. На носовом помосте передовой лодки поставили рядом лёгкие навесы для Леонтиска и Таис.
– Нельзя ли устроить твою богиню раздора подальше? – смешливо спросил Леонтиск, обнимая за талию афинянку, следившую за погрузкой своих лошадей.
– Нельзя! Она не пойдет на корму, где конюхи и лодочники.
– А если я захочу поцеловать тебя? Она убьет?
– А ты потихоньку,- посоветовала Таис.
Три дня лодки шли мимо сплошных садов, широко окаймлявших берега реки. Но сады самого Вавилона вскружили голову даже испытанным ветеранам. Лёгкая перистая тень чередовалась с влажным полумраком густых аллей. Деревья взбегали на крыши целых кварталов и высоко поднятые над рекой улицы и площади.
Знаменитые висячие сады Семирамис, о которых по всему Востоку ходили легенды, разочаровали Таис, вероятно так же, как развалины Трои – Александра.
Леонтиск приказал выгрузиться на торговой пристани вне пяти рядов городских стен. Застоявшиеся в лодках кони нетерпеливо били копытами, требуя проездки, и афинянка с тессалийцем проскакали около парасанга, пока лошади успокоились настолько, чтобы идти шагом по переполненным народом улицам.
Они въехали в город по Аккадской дороге через двойные ворота Иштар (гетера увидела в этом счастливое предзнаменование), башни которых были сплошь облицованы синими изразцами. Ряд изображений драконов, чередовавшихся с длинноногими дикими быками из желтого и белого кафеля, украшал блестевшую на солнце синюю гладь. Прямая Дорога Процессий из белых и красных плит шириной в 15 локтей шла к Эсагиле, бывшему священному внутреннему городу, где помещался громадный храм Мардука – главного бога Вавилона, очень могущественного ещё два века тому назад. От Таис храм закрывала гигантская башня Этеменанки, сильно поврежденная временем, но всё ещё знаменитая на всю ойкумену, из семи разноцветных ступеней, увенчанная маленьким синим храмом. Она господствовала над всем городом, как бы напоминая каждому жителю, что недремлющее око бога смотрит на него с высоты в 200 локтей.
Направо располагался обширный дворец, ныне никем не занятый и развалившийся, дальше него за стенами второй дворец, а слева маленькие сады Семирамис на высоких арках, такие же ступенчатые, как почти все постройки Вавилона. Удивляло обилие зелени в удаленности от реки. У южной стены дворца протекал глубокий канал, но, чтобы поливать высоко расположенные сады старого города, нужны тысячи и тысячи рабов. Похоже на Египет. Однако там старые насаждения у заупокойных храмов царей и древних дворцов давно погибли под песком.
Лишь у больших и богатых храмов, владевших множеством рабов, остались большие сады на недоступных разливу высотах, всё остальное зеленое убранство египетских городов произрастало на уровне Нила. Здесь, в Вавилоне, ещё сохранялось древнее устройство – может быть, из-за тесной собранности города, не в пример Египту. Во всяком случае, башня Этеменанки произвела на гетеру куда большее впечатление, нежели сады легендарной царицы.
Посланный вперёд конник вернулся на взмыленной лошади с известием, что Птолемея нет. Он отправился в Сузу, а главные военачальники разместились в дворцах старого города. Леонтиск обрадовался. Таис обещала ему маленький симпосион – отпраздновать окончание длинного пути.
Дорога Процессий заполнилась тессалийцами, встречавшими своего начальника. В их толпе Таис и Леонтиск поехали дальше, миновали большую синюю стену, украшенную глазурованными рельефами львов с белыми и красными гривами, пересекли несколько шумных улиц и, повернув направо, выехали в пределы священного города по дороге между Этеменанкой и Эсагилой, храмом Мардука. Колоссальная башня с косыми лестницами на две стороны недобро громоздилась над путниками, и Таис обрадовалась, когда снова выехала к берегу Евфрата.
Здесь был наплавной мост, соединявший старый город, восточную половину Вавилона, и западную – новый город, с меньшим количеством храмов, внутренних стен и укреплений, ещё более зеленый. В его северной части, между воротами Лугальгиры и рекой, нашелся прекрасный домик.
Как во многих городах Азии, Таис всегда немного ошеломлял резкий переход от шумных, грязных и пыльных улиц, изнывающих в зное и жужжании мух, к спокойной прохладе затененных садов-дворов с каналами журчащей проточной воды за толстыми глухими стенами. Вскоре пришла Эрис со всеми вещами, а немного позднее явилась и За-Ашт, расставшаяся с Ликофоном на пристани старого города. Таис, с её умением устраиваться, к вечеру нашла хорошего конюха (садовник жил при доме), рабыню, умеющую приготовить блюда, приятные на эллинский вкус, и танцевала для своих тессалийцев на импровизированном симпосионе.
Молва о появлении в Вавилоне знаменитой афинской гетеры разнеслась молниеносно. Дом близ Лугальгиры стал осаждаться любопытными, будто и не было войны, словно в городе не находилась чужая победоносная армия. Леонтиску пришлось прислать воинов для охраны ворот от назойливых вавилонян. Рассказы о военном могуществе македонцев и непобедимости божественного Александра распространялись всё дальше. Сузы, куда отправился Птолемей, и даже находившаяся вдали на севере Экбатана – летняя резиденция персидских царей и одна из главных сокровищниц – изъявили покорность, сдавшись без боя и вручив все ключи посланцам Александра.
Несмотря на осень, жара приносилась к Вавилону ветрами из необъятных просторов Персии и каменистых плоскогорий Сирии, Элама и красноморских пустынь. Ночи тонули во влажной духоте. Таис казалась самой себе липкой и грязной, хотя За-Ашт и Эрис блестели от пота, когда Таис оставалась сухой. Скрытая вражда между обеими женщинами утомляла гетеру – ей всегда хотелось мира и покоя в своем доме. Хорошо еще, что финикиянка отчаянно боялась «колдуньи» и не смела выказывать своей дикой ревности открыто.
Постепенно рабыни разделили обязанности. К большой радости За-Ашт, Эрис уступила ей непосредственный уход за Таис, взяв на себя наблюдение за домом, лошадьмй и охрану госпожи. Последнее, несмотря на протесты Таис, она считала своим первейшим долгом.
Финикиянка призналась, что Ликофон хочет выкупить её у госпожи, как только окончится война и он поедет на родину. Тогда они вступят в брак. Таис усомнилась, есть ли эпигамия между Финикией и Тессалией, и с удивлением узнала о распространении законности брака па всю новую империю Александра и союз эллинских государств – полисов, для которых великий полководец продолжал именовать себя верховным стратегом, фактически царствуя.
– Видишь, ты снова мечтаешь уйти от меня,- полушутливо укоряла Таис свою рабыню,- чего же ты злишься на Эрис?
– Я теперь никогда бы не рассталась с тобой, госпожа, но… Ликофон прекрасен и полюбил меня. И ты всегда отпускала своих рабынь для замужества…
– Отпускала,- согласилась Таис, слегка хмурясь,- Афродита не позволяет мне удерживать их… А жаль – ведь я тоже привыкаю и привязываюсь…
– И ко мне, госпожа? – внезапно спросила Эрис, перебирая цветы, только что принесенные садовником.
– И к тебе, Эрис,- без колебания ответила гетера.
Синие глаза под мрачными бровями вдруг осветились.
Необычное выражение совершенно изменило лицо чёрной жрицы, промелькнуло и исчезло.
– И ты тоже покинешь меня для любви и семьи! – улыбнулась Таис, желая поддразнить странную рабыню.
– Нет! – равнодушно ответила Эрис.- Мужчины мне надоели в храме. Единственное, что есть у меня на свете,- ты, госпожа. Бегать за любовью, как она, я никогда не буду.
– Слыхала такие речи! – сверкнула чёрными глазами финикиянка. Эрис величественно пожала плечами и удалилась.
В одну из особенно жарких ночей Таис придумала поплавать в Евфрате. От сада через узкий проулок между глухих глинобитных стен тропинка вела к маленькой пристани на связках тростника. Таис ходила туда в сопровождении Эрис, но настрого запретила ей купаться вместе с ней. Афинянка плавала подолгу, а дочь южной страны могла жестоко простудиться. Эрис, поплескавшись с хозяйкой, послушно вылезала и терпеливо ждала, сидя обняв колени под крупными и мутными звёздами в ночной тишине спящего города, нарушаемой лишь лаем собак да взрывами шумных голосов какой-нибудь веселой компании, отчетливо доносившийся во влажном речном воздухе.
Когда чуть-чуть прохладная вода снимала одурь жаркой ночи, Таис чувствовала возвращение обычной для неё энергии. Тогда она плыла, борясь с течением, к старому городу, выбиралась на ступени какого-нибудь забытого храма или маленького дворца и сидела, наслаждаясь одиночеством, надежно укрытая тьмой глухой безлунной ночи. Думала об Александре, живущем где-то поблизости, в южном дворце старого города, о Птолемее, может быть в этот момент мирно спавшем в пути. Три тысячи стадий песков и болот отделяли загадочную Сузу от Вавилона. Птолемей должен скоро явиться. Таис узнала от Леонтиска, что отдан приказ готовиться к выступлению всей армией неизвестно куда.
Афинянка мечтала подробнее познакомиться с Вавилоном – древнейшим городом, столь непохожим и на Афины и на Мемфис. Скоро уйдет на восток армия и воины, переполняющие сейчас Вавилон, перестанут приветствовать её на каждом шагу, узнавая приятельницу своего вождя, подругу Птолемея, любимую «богиню» Леонтиска. Всего на второй день приезда Таис в Вавилон, когда она шла по Дороге Процессий к храму Иштар, навстречу попался отряд аргироаспидов – «Серебряных Щитов». Начальник узнал афинянку, видели её и другие воины ещё в стане Александра под Тиром. Таис не успела опомниться, как её окружили, подняли на сомкнутые щиты и, расталкивая толпу, с торжеством понесли по Дороге Процессий к храму, на изумление вавилонян. В погоню устремилась встревоженная Эрис. Под пение хвалебного гимна Харитам хохочущую Таис принесли ко входу в святилище Иштар и отпустили прежде, чем перепуганные служительницы богини успели захлопнуть решетку перед грозной воинской силой. Естественно, из посещения храма ничего не вышло. Гетера гадала, не разгневалась ли богиня? У Таис накапливались непрощенные грехи перед могучей владычицей персидской страны. На следующий день она пыталась жертвой и молитвой убедить богиню, что вовсе не смеет соперничать с нею, а поклонение мужей в обычае Эллады, где женская красота ценится превыше всего на свете… «Холмную Фтию Эллады, славную жён красотою» – вспомнился ей милый распев поэмы, тогда, в безмерно далеких Афинах…
Аргест – восточный ветер, пронесся над крышами старого города. Зашумели прибрежные аллеи, чуть слышно заплескалась вода на нижней ступеньке лестницы. Таис бросилась в темную воду ночной реки. Внезапно она услыхала другого пловца. Мерные четкие всплески сильного и умеющего хорошо плавать человека. Гетера нырнула, рассчитывая под водой выйти на середину стержня и, миновав его, вторым нырком уйти в заводь, где находилась тростниковая пристань и ждала её терпеливая, как хищник, Эрис. В глубине вода оказалась прохладнее. Таис проплыла меньше, чем думала, поднялась на поверхность и выдохнула с протяжным меланхолическим стоном, как это делают ныряльщики Эллады и Крита. И услышала негромкое: «Остановись, кто ты?» – сказанное с такой повелительной силой, что афинянка замерла. Этот голос… как будто негромкий, но глубокий и могучий, словно приглушенный рык льва… может ли это быть?!
– Что ты молчишь? Не вздумай нырять ещё раз!
– Ты ли это, царь? Ты ночью один в реке? Это опасно!
– А тебе не опасно, бесстрашная афинянка? – сказал Александр.
– Кому я нужна? Кто будет искать меня в реке?
– В реке ты не нужна никому, это верно! – рассмеялся великий македонец.- Плыви сюда. Неужели только мы с тобой изобрели этот способ отдыха? Похоже!
– Может быть, другие просто хуже плавают,- сказала Таис, приближаясь на голос царя,- или… или боятся демонов ночи в чужой стране.
– Вавилон был городом древнего волшебства задолго до персидских царей.- Александр протянул руку и обнял за плечи прохладную гетеру.- В последний раз я видел тебя нагой лишь на симпосионе, где ты поразила всех амазонским танцем.
Таис перевернулась на спину и долго смотрела на царя блестевшими в свете звёзд глазами, едва пошевеливая раскинутыми руками и забросив на грудь массу тяжёлых, будто водоросли, чёрных волос. Александр положил на неё ладонь, источавшую теплую силу.
– Отпусти себя раз на свободу, царь,- помолчав, сказала Таис, в то время как течение реки сносило их к мосту.
– С тобой? – быстро спросил Александр.
– И только со мной. После поймешь почему…
– Ты умеешь зажигать любопытство.
– Одно лишь любопытство?
Завоеватель Азии ответил поцелуем, от которого оба ушли под воду.
– Плывем ко мне! – приказал Александр.
– Нет, царь! Ко мне! Я женщина и должна встретить тебя убранной и причесанной. Кроме того, за тобой во дворце слишком много глаз, не всегда добрых. А у меня – тайна!
– И ты сама тайна, афинянка! Так часто оказываешься ты права, будто ты мудрая пифия, а не покорительница мужчин!
Они вовремя отвернули от течения, несшего их на наплавной мост, и приплыли в тихую заводь, где Эрис, мечтавшая глядя на звёзды, вскочила с шипением и быстротой дикой кошки.
– Эрис, это сам царь – победитель! – быстро сказала гетера. Девушка опустилась на колени в почтительном поклоне. Александр отказался от предложенной накидки, пошел через проулок и сад не одеваясь и вступил в слабо освещенную переднюю комнату во всем великолепии своего могучего тела, подобный Ахиллу или иному прекрасному герою древности. Вдоль стен здесь по вавилонскому обычаю были пристроены удобные лежанки. Таис приказала обеим служанкам вытереть, умастить и причесать царя, что и было выполнено с волнением. Афинянка удалилась в свою спальню, бросила на широкое ложе самое драгоценное покрывало из мягкой голубой шерсти таврских коз и скоро явилась к царю во всем блеске своей удивительной красоты, в прозрачном голубом хитоне с бирюзовым венчиком-стефане в высоко зачесанных волосах, в берилловом ожерелье храма Кибелы.
Александр привстал, отстраняя За-Ашт. Гетера подала обеим рабыням знак удалиться.
– Ты хочешь есть? – спросила она, опускаясь на толстый ковер. Александр отказался. Таис принесла вычурную персидскую чашу с вином, разбавила водой и налила два походных потериона из зеленого кипрского стекла. Александр со свойственной ему быстротой поднял кубок, чуть сплеснув.
– Афродите! – тихо сказал он.
– Подожди, царь, одно мгновение! – Таис взяла с подноса флакон с пробкой из розового турмалина, украшенный звездой.- Это мне,- шепнула она, отливая три капли в своё вино,- а это тебе – четыре…
– Что это? – без недоверия, с любопытством спросил македонец.
– Дар Матери Богов. Она поможет тебе забыть на сегодня, что ты – царь, владыка и победитель народов, снимет бремя, которое ты несешь с той поры, как снял щит Ахилла в Трое!
Александр пристально посмотрел на Таис, она улыбнулась ему с тем неуловимым оттенком превосходства, который всегда привлекал царя. Он поднял тяжёлый стеклянный сосуд и без колебаний осушил жгучее и терпкое питье. Таис налила еще, и они выпили во второй раз.
– Отдохни немного! – Таис повела Александра во внутреннюю комнату, и он растянулся на необычной для женщины постели, с тюфяком, сшитым из шкур леопардов.
Таис села рядом, положив горячую ладонь на его плечо. Оба молчали, чувствуя неодолимость Ананки, привлекавшей их друг к другу.
Таис испытала знакомое ей ощущение пламени, бегущего вверх по её спине, растекающегося по груди и животу. Да, это было то страшное зелье Реи-Кибелы! На этот раз она не испугалась.
Стук собственного сердца отозвался в голове гетеры ударами дионисийских бубнов. Её сознание начало раздваиваться, выпуская на свободу иную Таис, не человеческое существо, а первобытную силу, отдельную и в то же время непостижимо слитую со всеми, до крайности обостренными, чувствами. Таис, застонав, выгнулась дугой и была подхвачена мощными руками Александра, глаза которого, как у льва, бросившегося на добычу, вспыхнули почти физически ощутимым пламенем…
…Сквозь глухое покрывало сна Таис слышала неясный шум, сдержанные восклицания, удаленный стук. Медленно приподнялся на локте, открывая глаза, Александр. Голоса слышались всё громче. Леонтиск, Гефестион, Чёрный Клейтос – гетера узнала их всех. Друзья и охранители царя замерли на пороге, не смея войти в дом.
– Гефестион! – зычно позвал вдруг Александр.- Скажи всем, чтобы шли к воронам[16]. И ты тоже! Не сметь тревожить меня, хотя бы Дарий шел к городу!
Торопливые шаги по лестнице были ответом.
Александр повернулся к Таис, погружаясь в её широко раскрытые глаза, и с прежним неистовством поцеловал её распухшие губы.
…Великий полководец опомнился лишь поздно вечером. Он потянулся, глубоко вздохнув, потряс головой, ещё наполненной небывалыми впечатлениями. Таис выскочила из комнаты и вернулась с охапкой одежды, которую молча положила перед царем.
– Моя! – с удивлением воскликнул Александр.- Кто привез?
– Они! – коротко ответила Таис, молчаливая и сосредоточенная, подразумевая примчавшихся на взмыленных конях друзей македонца, носившихся по всему городу в поисках своего царя.
Эрис и За-Ашт успели рассказать ей о страшном переполохе, поднявшемся поутру, когда Александр не вернулся с купания.
– Как же сумели разыскать меня тут? – недоумевал Александр.
– Это Леонтиск. Он знал, что я купаюсь по ночам в Евфрате, услыхал, что ты тоже плаваешь в реке, и, сопоставив два, получил единое…
Александр негромко рассмеялся. Голос плохо слушался его, и он оборвал смех.
– Ты опасна, афинянка. Твоё имя и Смерть начинаются с одной и той же буквы. Я чувствовал, как легко умереть в твоих объятиях. И сейчас я весь очень лёгкий и как будто прозрачный, без желаний и забот. Может быть, я – уже тень Аида?
Таис подняла тяжёлую руку царя, прижимая её к своей груди.
– О нет, в тебе ещё много плоти и силы! – ответила она, по обыкновению опускаясь на пол к его ногам.
Александр долго смотрел на неё и наконец сказал:
– Ты – как я на поле битвы. Та же священная сила богов наполняет тебя… божественное безумие усилий. В тебе нет начала осторожности, сберегающего жизнь…
– Только для тебя, царь!
– Тем хуже. Я не могу. Один раз я позволил себе побыть с тобой, и сутки вырваны из моей жизни начисто…
– Я понимаю, не говори ничего, милый,- впервые Таис назвала так царя,- бремя Ахиллова щита!
– Еще! Бремя задумавшего познать пределы ойкумены.
– Помню и это,- печально сказала Таис.- Я больше не позову тебя, хоть и буду здесь. Только и ты тоже не зови. Цепи Эроса для женщины куются быстрее и держат крепче. Обещаешь?
Александр встал и как пушинку поднял Таис. Прижав к широкой груди, он долго держал ее, потом вдруг бросил на ложе. Таис села и, опустив голову, стала заплетать перепутавшиеся в диком беспорядке косы. Внезапно Александр нагнулся и поднял с ложа золотую цепочку со звездой и буквой МЮ в центре.
– Отдай мне, на память о том, что случилось,- попросил царь. Гетера взяла свой поясок, задумалась, затем, поцеловав украшение, протянула Александру.
– Я прикажу лучшим ювелирам Вавилона в два дня сделать тебе другую. Из драгоценного зеленого золота со звездой о четырнадцати лучах и буквой КСИ.
– Почему КСИ? – недоумевающе вскинулись длинные ресницы Таис.
– Запомни. Никто не объяснит тебе, кроме меня. Древнее имя реки, в которой мы встретились,- Ксаранд. В Эросе ты подобна мечу – ксифосу. Но быть с тобой мужу – эпи ксирон эхестай – как на лезвии бритвы. И третье – КСИ четырнадцатая буква в алфавите…
Глаза афинянки опустились под долгим взглядом царя, а побледневшие щеки залились краской…
– Посейдон-земледержец! Как я хочу есть! – сказал вдруг Александр, улыбаясь притихшей гетере.
– Так идем! Всё готово! – встрепенулась афинянка.- Потом я провожу тебя до южного дворца. Ты поедешь на Боанергосе, я – на Салмаах…
– Не надо. Пусть едет со мной один из твоих стражей-тессалийцев.
– Как тебе угодно! – покорно ответила гетера.
Уединившись в своей спальне, Таис вышла лишь к вечеру и приказала Эрис принести киуры, ещё из запасов, которые они сделали с незабвенной Эгесихорой в Спарте. Эрис принесла плоскую каменную ступку и стала помогать госпоже в приготовлении опасного настоя. Синие глаза чёрной жрицы, не гармонировавшие с темной кожей и суровыми бровями, внимательно разглядывали запавшие щеки, распухшие губы, синие подглазья госпожи.
Неожиданно Эрис протянула руку и слегка коснулась горячими пальцами запястья афинянки.
– Не трави себя, госпожа,- сказала чёрная жрица.
– Что ты знаешь об этом? – грустно и убежденно ответила гетера.- Когда бывает так, то Гея неумолима. А я не имею права позволить себе дитя от будущего владыки ойкумены.
– Почему, госпожа?
– Кто я, чтобы родившийся от меня сын стал наследником великой империи? Кроме плена и ранней смерти, он ничего не получит от судьбы, игравшей всеми, кто таит думы о будущем, всё равно – темные или светлые.
– А девочка?
– Нельзя, чтобы божественная кровь Александра испытала жестокую судьбу женщины!
– Но дочь должна быть прекрасной, как сама Афродита!
– Тем хуже для нее…
– Не опасайся, госпожа,- меняя тон, твердо сказала Эрис.- У тебя ничего не будет. И не пей киуры.
– Как ты можешь знать?
– Могу и знаю. Все мы посвящены в древнее знание Кибелы о тайне влияния Луны на зачатие человека. От неё зависит всё в женском теле. Когда луна находится среди определенных звёзд, в одном из своих обликов, тогда всё позволено, а зачатия не произойдет. Ты встретилась с царем как раз в такое время…
– Почему же мы, обучаемые всей мудрости женского искусства, не знаем этого? – изумленная Таис даже привскочила.
– Потому что знание это – тайное. Нельзя освободить женщину от власти Геи-Кибелы, иначе прекратится род человеческий. Считают грехом пользоваться знанием чар Луны только себе в угоду. Но мы, служительницы Кибелы, должны знать…
– Иначе все бы вы ходили беременными, – улыбнулась Таис,- я поняла. Но может быть, ты откроешь мне эту тайну?
– Тебе можно. Ты служишь другой богине, но цели её те же, что у Великой Матери. Однако пока я с тобой, я всегда скажу тебе, какие дни будут без последствий.
– Пока ты со мною. Но когда тебя не будет…
– Я буду с тобой до смерти, госпожа. Умирая, расскажу тебе все…
– Кто собирается умирать? – прозвенел веселый голос.
Таис, взвизгнув от радости, бросилась навстречу Гесионе.
Женщины обнялись и долго не размыкали рук. Каждая ждала этой встречи, после того как разошлись в противоположные стороны пути всадницы Таис и морехода – Гесионы.
Афинянка потащила подругу на солнечный свет веранды. «Рожденная змеей», как некогда прозвала её ревнивая Клонария, очень похудела, обветрилась, остригла волосы, как наказанная за неверность жена или беглая рабыня.
– На кого ты стала похожа! – воскликнула Таис.- Неарх возьмет другую здесь, в Вавилоне, полном обольстительниц.
– Не возьмет,- с такой уверенностью и спокойствием ответила фиванка, что гетера почувствовала – действительно не возьмет.
– Ты вся так почернела? Распусти застежки! – засмеялась афинянка. Гесиона, послушная как прежде, обнажилась до пояса. Её коричнево-загорелые груди, по-прежнему твердые, вызывающе поднятые кверху в той же пленительной красоте юного тела, сразу сказали Таис, что с подругой ничего плохого не произошло. Кивнув головой, она поцеловала. Гесиону и, вдруг почувствовав ужасный голод, увлекла гостью за стол.- Надолго? – спросила гетера, ласково гладя загрубевшую руку «рожденной змеей».
– Надолго! Неарх после победы у Гавгамелы устроит здесь верфь и стоянку кораблей. Будет плавать к Арабии, но ненадолго и без меня. Как хорошо, звезда моя! Победа, окончательная!
– Не всё кончено с Персией… а потом, насколько я понимаю Александра, предстоит ещё долгий поход до края ойкумены. Мы с тобой не пойдем туда, останемся где-нибудь здесь.
– Мне не нравится Вавилон! Обветшалый город былой славы. Осыпавшиеся стены, давно не знавшие восстановления дворцы и храмы! И мне ещё не нашли жилья!
– С Неархом?
– Неарх будет жить около кораблей, приезжая сюда.
– Тогда поселись у меня. Места достаточно.
– Таис, филэ, лучшее, о чем я могла думать: найти тебя и жить с тобой!… У меня пока нет и городской служанки.
– Найдется. У меня они тоже не вавилонские, а издалека.
– Очень интересна эта, чёрная. Как её зовут?
– Эрис.
– Жуткое имя: богиня раздора из темного мира.
– У них у всех такие имена. Она ведь бывшая жрица, как и ты, только павшая, а не плененная. Служила куда более грозной Матери Богов. Я расскажу тебе о ней потом, сначала мне надо узнать о вашем плавании.
– Хорошо… знаешь, у Эрис странные глаза.
– А, ты заметила!
– Мне показалось, что в ней вся женская глубина, темная, как в мифической древности, и жадная к новому и прекрасному, как в Элладе!
– И сила! Но довольно о рабыне, рассказывай о себе.
Повествование Гесионы не затянулось. Всё было куда проще, чем у Таис. Вначале она сопутствовала Неарху до верхнего течения Евфрата, где были устроены спешные заготовки леса для кораблей. Затем они объехали несколько городов Сирии, всюду, где можно было найти запасы сухого, выдержанного дерева. Бесчисленные обозы свозили дерево к «царской дороге», той самой, которую пересекала Таис из Эфеса в Сузу. По этой дороге лес везли, а по реке сплавляли до нижней переправы через Евфрат. Там Неарх устроил верфи для боевых судов.
– Подумать только! Я проплывала мимо них, ночью,- воскликнула Таис, – и не подумала о тебе!
– А меня и не было уже там. После вести о великой победе Неарх поплыл вниз, и мы с ним побывали у самого слияния обеих рек, там, где болота занимают громадное пространство. Туда, наверное, придется ехать ещё раз, а это очень плохое место…
– Кто же направил тебя сюда, в Лугальгиру?
– Твой герой – тессалиец Леонтиск. Как он влюблен в тебя, милая Таис!
– Знаю и не могу ему ответить тем же. Но он согласен на все, лишь бы быть около меня.
– На эти условия согласятся ещё тысячи мужчин. Ты всё хорошеешь и, пожалуй, никогда ещё не была столь красива.
К великому удивлению Гесионы, Таис разрыдалась.
В большом тронном зале южного дворца из темно-синих глазурованных кирпичей с орнаментом в виде желтых столбиков Александр председательствовал на совете военачальников. Только что прибывший Птолемей, едва успев смыть пот и пыль знойной дороги, доложил о сокровищах, захваченных в сдавшейся без боя Сузе. Помимо серебра, золота, драгоценного вооружения в Сузе хранились статуи, вывезенные Ксерксом из разграбленной им Эллады, и особенно афинская бронзовая группа тираноубийц – Гармодия и Аристогейтона. Александр велел немедленно отправить скульптуру в Афины. Эта пара мощных воинов, делающих совместный шаг вперёд, подняв мечи, на тысячелетия вперёд будет вдохновлять скульпторов как символ боевого братства и вдохновенной целеустремленности.
Птолемей оставил сокровища на месте, под охраной всего своего отряда, слишком малочисленного, чтобы сражаться в открытой степи, но достаточного, чтобы защитить добычу в укрепленном городе. Пятьдесят тысяч талантов лежало в Сузе – столько серебра рудники на родине Александра могли добыть разве за полвека. Но, по сведениям персов, главная газафилакия – казна персидской державы – собрана в области Парсы, в столице царей Ахеменидов того же имени, названной греческими географами Персеполисом. Больших скоплений войск в Парсе нет, Дарий пока находится на севере.
Александр действовал как всегда молниеносно. В семидневный срок он приказал собраться лучшим отрядам конницы, а пехоте через три дня выступать на Сузу. Обозы с продовольствием отправить немедленно. Главные силы и весь обоз под командой Пармения должны были идти следом не спеша. По уверению вавилонян, жара спадет через несколько дней. В знойных долинах Сузы и Парсы и, затем, прохладная зима – лучшее время походов. Корма для коней и воды везде вдоволь. Александр настрого приказал оставить в Вавилоне всю многотысячную массу сопровождающих армию артистов, художников, женщин, слуг и торговцев. Никто не смел следовать за передовым отрядом. Только после выхода в путь главных сил и обозов Пармения неизбежные спутники войска получали право двигаться на Сузы и Персеполис.
После совещания Александр отправился в храм Мардука, где жрецы древних богов Вавилона устроили в его честь священное действо. Великий победитель сидел на почетном троне рядом с верховным жрецом, не старым ещё человеком с длинной и узкой, тщательно ухоженной бородой.
Процессия жриц в красных одеяниях, настолько легких, что малейшее дуновение взвивало их над плечами наподобие вспышек прозрачного огня, несли на головах золотые сосуды, из которых струились столбики ароматных голубых дымков.
Александр, суровый и неподвижный, предавался каким-то нерадостным думам. Верховный жрец поманил молодого служителя храма, хорошо говорившего на койне, чтобы переводить.
– Победитель царей, обрати благосклонный взор на ту, что идет впереди, неся серебряное зеркало. Это дочь знатнейшего рода, более благородного, чем Ахемениды. Она изображает Шаран – приближенную богини Иштар.
Александр ещё раньше заметил высокую девушку с удивительно белой кожей и змеистыми тонкими чёрными косами почти до пят. Он кивнул жрецу, отвлекаясь от дум, и тот улыбнулся вкрадчиво и многозначительно.
– Скажи слово желания, о победитель и владыка! Она этой же ночью будет в час летучей мыши ожидать тебя на роскошном ложе славы Иштар в верхних комнатах храма. Тебя приведут…- Жрец умолк, увидев отрицательный жест Александра.- Неужели любовь благородной служительницы Иштар не привлекает тебя? – помолчав, сказал жрец, обманувшийся в своих чаяниях.
– Не привлекает! – коротко ответил македонец.
– Прости, о владыка, если осмелюсь спросить запретное по неведению твоих божественных путей…- Жрец умолк в нерешительности, и переводчик остановился, будто споткнувшись.
– Продолжай, я не наказываю за неудачные слова,- сказал Александр.- Мы с тобой из разных народов, тем важнее понять друг друга.
– Говорят, единственная женщина, которую ты здесь избрал,- это афинская блудница. Неужели ничего не значит для тебя знатность, целомудрие, освященное божеством?
– Та, о ком говоришь ты, не блудница в вашем понимании, то есть не доступная любому за определенную плату женщина. В Элладе все свободные женщины разделяются на жен, хозяек дома и матерей, с другой стороны – гетер, подруг. Гетера знает много разных искусств: танца, пения, умения одеться, развлечь разговором, стихами, может руководить пирушкой – симпосионом. Гетера окружена художниками и поэтами, черпающими вдохновение в их красоте. Иначе говоря, гетеры дают мужу возможность приобщиться к красоте жизни, стряхнуть с себя однообразие обычных дел.
– Но ведь они берут деньги и отдаются!
– И немалые деньги! Искусство и долгое обучение стоят много, врожденный талант – ещё больше, и мы это хорошо понимаем. А в выборе мужчин гетера свободна. Может отдать себя за большую цену, может отказать, может не взять никакой цены. Во всяком случае, Таис нельзя заполучить на ложе так, как ты предлагаешь свою «целомудренную» Шаран.
Жрец быстро опустил глаза, чтобы не выдать вспышки гнева. Разговор прервался, и Александр до конца действа остался неподвижен и безразличен, как и вначале.
Всю неделю, до выхода конных сил, Таис убеждала Птолемея взять её в поход. Птолемей пугал гетеру невероятными опасностями пути через неведомые горы, населенные дикими племенами, трудностью непрерывного марша с излюбленной Александром быстротой, ненужностью всех этих тягот. Она сможет поехать с удобствами в обозах Пармения. Таис считала, что хоть одна женщина-афинянка должна присутствовать при захвате священной и недоступной столицы тех, кто разорил Элладу и продал в рабство десятки тысяч её дочерей. Мужи, они сами по себе и за себя, а из жён лишь она одна способна совершить этот поход, закалившись в пути и обладая великолепным конем.
– Для чего ты подарил мне иноходца? – спрашивала она лукаво и задорно.
– Не о том я мечтал! – сердился Птолемей.- Всё получилось не так… впереди не предвидится конца походу.
– Разве Александр не будет зимовать в теплой Парсе?
– Так ведь «зима» здесь два месяца! – ворчал Птолемей.
– Чем ты больше славишься как военачальник, тем становишься несговорчивей. Скажи лучше, что боишься гнева Александра!
– Приятного мало, когда он загорается яростью…
Таис задумалась и вдруг оживилась:
– Я поеду с тессалийской конницей. Там есть друзья, и они укроют от глаз Александра. А Леонтиск, их начальник,- только воин, не полководец, и не боится ничего и никого! Решено, ты ничего не знаешь, а встречу с Александром в Персеполисе я беру на себя…
Птолемей в конце концов согласился. Гораздо труднее удалось Таис уговорить Эрис остаться без неё в Вавилоне. Она была готова бежать за конницей – немыслимое предприятие, которое погубило бы всё дело.
На счастье, Гесиона подружилась с Эрис. Две бывшие жрицы нашли, должно быть, общее друг в друге. С помощью фиванки мрачное упорство Эрис было преодолено. Гесиона обещала приехать к подруге, если она останется в Персеполисе, и привезти с собой обеих рабынь и Салмаах. «Рожденная змеей» с прежним наслаждением каталась на кобыле и даже танцевала с ней, хотя и не столь искусно, как Таис.
Гетера тщательно собиралась под руководством Леонтиска и своего старого приятеля лохагоса, ныне вступившего в строй во главе своей сотни – именно той, с которой ехала Таис. Путь предстоял немалый – пять тысяч стадий отделяли Вавилон от Персеполиса, через болота, горы, плоскогорья и ущелья.
Если бы афинянка не проехала на своем иноходце ещё большее расстояние, может быть, ускоренный поход такой дальности и устрашил бы ее. Но сейчас она нисколько не колебалась и ни о чем не тревожилась, когда поздним осенним рассветом поцеловалась с Гесионой, обняла безмолвную Эрис, и Боанергос, высоко расстилая по ветру чёрный хвост, понесся по пустынным улицам Вавилона, чтобы присоединиться к отряду тессалийцев за воротами Ураша по дороге в Ниппур.

Глава XI РОК ПЕРСЕПОЛИСА

Суза, построенная на холмах, с центральной высокой частью наподобие Акрополя Афин, пробудила в Таис желание хотя бы один день подышать благословенным воздухом Эллады, взойти на мраморные лестницы храмов, укрыться от солнца в афинских галереях – стоях, продуваемых чистым дыханием моря. Ещё больше напоминали о прошлом празднество и бег с факелами, разрешенные Александром несмотря на его нетерпение двигаться дальше, на юг. Александру необходимо было прийти к Персеполису раньше, чем Дарий успел бы подвести туда войска для отражения передовых сил македонцев и спасения казны. И полководец показывал пример неутомимости в седле и пешем походе, покидая коня, чтобы пройти один-два парасанга рядом с пехотинцами.
Когда слева, на востоке, показались покрытые снегом горные пики, а долины стали более крутыми и изрезанными, македонцы столкнулись с яростным сопротивлением персидских войск. На перевале, с обеих сторон стесненном крутыми склонами, называемом Воротами Парсы, войско Александра задержала наскоро возведенная каменная стена. Атаки македонцев персы отразили одну за другой. Александр остановился. Верхняя короткая дорога оказалась непроходимой.
Великий полководец отправил Филотаса с частью войска по нижней дороге, чтобы захватить переправу и навести мосты через реку Араке – последнее крупное препятствие на подходе к Персеполису.
Сам Александр, благодаря дружескому отношению местных горных племен, которых он не тронул и даже простил им первое нападение на македонцев, прошел горными тропами с гетайрами, тессалийской конницей, агрианами и критскими лучниками в тыл отряду, оборонявшему ворота Парсы. Атакованные с двух сторон, персы разбежались. Путь к реке лежал открытым.
Таис, вместе с двумя сотнями тессалийских конников, попала в отряд Филотаса, подвергшийся нападению невесть откуда взявшейся азиатской конной орды. Македонцы сначала даже не поняли, с кем имеют дело.
В предрассветном сумраке Таис въехала на бугор в сопровождении лохагоса и второго сотника. Они остановились, увидев расстелившуюся впереди равнину. Вдруг обоих сотников точно сдуло ветром. Они поскакали вниз, призывая боевыми воплями свой отряд от подножия холма. Не сразу заметила афинянка орду полуголых всадников, бешено мчавшихся по серой сумеречной равнине. Лошади расстилались среди зыблющейся травы, мчась бок о бок, плотной лавиной. Их серые контуры казались волнами на реке, поднявшейся в половодье, среди клонящейся под ветром высокой сухой травы.
Страх закрался в мужественное сердце гетеры. Призрачная орда, молча несущаяся навстречу македонцам… Не были ли то выходцы из подземных далей Аида, воскрешенные колдовством здешних жрецов – магов?
Навстречу грозному потоку всадников ринулись конники Александра. Дикий вой, поднявшийся к небесам, отрезвил Таис. Как бы отвечая на вопль, слева, из-за гор, вспыхнули лучи рассвета, озаряя вполне реальное побоище. Тессалийцы бросились к востоку, отрезая азиатов от гор, справа ударили агриане, а в стиснутую этими клещами середину вклинилась пехота с гигантскими копьями-сариссами в 14 локтей длины. Бой окончился, как все схватки конных сил, очень быстро. С криками злобы и ужаса нападавшие понеслись обратно, наградив македонских воинов множеством превосходных, хотя и плохо объезженных низийских лошадей.
Больше до самого Аракса никто не встретился на пути отряда. Мосты наводились с диким рвением. Все знали, что Александр не замедлит явиться, как только покончит с заградительными силами.
Задержка оказалась продолжительней, чем ожидали Филотас и Кенос. Мосты были готовы, а войско с Александром не подходило. Как выяснилось, битва на горной дороге превратилась в массовое избиение. Гонимые беспощадными врагами, персы низвергались с крутых обрывов в загроможденные камнями русла речек. Некоторые сами бросались со скал, предпочитая вольную смерть рабству или мучительной гибели от мечей и копий.
Александр не ожидал столь упорного сопротивления и озлобился. Однако когда полководец ночью подъехал к реке и увидел, что всё приготовлено к переправе, у мостов горят факелы, а передовой отряд стоит на том берегу, ожидая приказаний, Александр смягчился. Он велел переправляться гетайрам, тессалийцам и агрианам немедленно. Александр выехал на верном Букефале (он не сражался на нем в горном проходе, а брал более легкую, привыкшую к крутым горам лошадь) на высокий берег Аракса, чтобы проследить за переправой и построением отрядов. Внимание Александра привлек всадник маленького роста, закутанный в темный плащ, на длиннохвостом и долгогривом коне. Он, так же как и царь, следил за переходившими мосты воинами, одинокий и неподвижный. Александр, по всегдашнему своему любопытству, подъехал к маленькому всаднику, властно спросил: кто ты?
Всадник откинул плащ, открыв закрученные вокруг головы чёрные косы,- это была женщина. Александр с удивлением стал всматриваться в её плохо различимое в темноте лицо, стараясь угадать, кто же это мог очутиться здесь, в пяти тысячах стадий от Вавилона и трёх тысячах от Сузы?
– Ты не узнал меня, царь?
– Таис! – вне себя от удивления воскликнул Александр.- Зачем? Как? Я приказал всем женщинам остаться в Вавилоне!
– А я не все женщины,- спокойно возразила гетера.- Я – твоя гостья, царь. Ты забыл, что трижды приглашал меня, в Афинах, в Египте и Тире?
Александр угрюмо промолчал. Поняв его, афинянка добавила:
– Не думай обо мне плохо. Я не желаю пользоваться встречей на Евфрате и не бегу за тобой, чтобы вымолить какую-нибудь милость.
– Тогда зачем же ты пустилась в столь трудный и опасный путь?
– Прости, царь! Мне хотелось, чтобы хоть одна эллинская женщина вошла в сердце Персии с победоносными воинами наравне, не влачась в обозах среди добычи, запасов и рабов. У меня великолепный конь, ты знаешь, я хорошо езжу. Прими меня здесь только с этой целью.
Не видя лица Александра, Таис ощутила перемену его настроения. Ей показалось, что царь улыбается.
– Что же, гостья,- совсем иным тоном сказал он,- поедем, пора!
Букефал и Боанергос спустились с откоса. До рассвета Таис ехала около Александра, пустившего Букефала широкой рысью, пренебрегая усталостью своих воинов, считавших, что божественный полководец не поддается человеческой слабости. Горы понижались от реки и на юго-востоке расступались в широкую равнину. Легендарная и неприятная для каждого эллина Парса ложилась под копыта македонской конницы. Леофорос – так звали эллины удобную дорогу, приспособленную для тяжёлых повозок, вел к заветному Персеполису, самой большой газафилакии Персии, священному месту коронаций и тронных приемов Ахеменидской династии.
Рассвело, когда македонцы увидели на дороге толпу пожилых людей в несколько сотен человек с зелеными ветками – в знак мира и преклонения. Шли эллины, захваченные в плен или уведенные обманом для работы в столице Персии, искусные ремесленники и художники. К ярости и негодованию македонского войска, все без исключения эллинские мастера были жестоко и намеренно искалечены. У одних отрублены ступни, у других кисти левых рук, у третьих обрезали носы или уши. Калечение людей производилось с расчетом, чтобы они могли выполнять работу по своему умению, но не могли бежать на родину в столь жалком или устрашающем виде.
У самого Александра навернулись слезы негодования. Когда калеки, упав перед его конем, просили о помощи, Александр спешился. Подозвав к себе нескольких безносых предводителей толпы, он сказал, что поможет им немедленно возвратиться домой. Вожаки посоветовались и, вновь подойдя к терпеливо ожидавшему Александру, стали просить о позволении поселиться всем вместе по их выбору. Там изуродованные не будут предметом насмешек и жалости, как если бы они разъехались по родным местам. Александр одобрил их решение, велел идти навстречу главным обозам Пармения и далее в Сузу, где каждому выдадут по три тысячи драхм, по пяти одежд, но две запряжки волов, 50 овец и 50 мер пшеницы.
Со счастливыми криками, славя царя, калеки двинулись дальше. Александр понесся к самому ненавистному городу Азии, как он назвал Персеполис.
– Я сосчитал их,- сказал Птолемей, неожиданно выехав с боковой дороги,- около тысячи человек! Изуродовать такую массу людей, искусных мастеров,- как могли персы разрушать с такой злобой красоту человеческого тела?
– Как они могли разрушить прекрасные Афины – храмы, стой, фонтаны. Зачем? – спросила Таис.
Александр искоса глянул на Птолемея:
– Что тут ответит мой лучший наблюдатель стран и государств?
– Очень просто, великий царь! (Непривычное титулование не ускользнуло от гетеры.) Очень просто,- повторил Птолемей, – прекрасное служит опорой души народа. Сломив его, разбив, разметав, мы ломаем устои, заставляющие людей биться и отдавать за родину жизни. На изгаженном, вытоптанном месте не вырастет любовь к своему народу, воинское мужество и гражданская доблесть. Славный деяниями народ обращается в толпу оборванцев, жаждущих лишь набить брюхо и выпить вина!
– Отлично, друг! – воскликнул Александр.- Ты разве не согласна? – обратился он к упрямо помотавшей головой гетере. Таис вспыхнула от прямого обращения царя к ней.
– Птолемей прав, как обычно, но не со всех сторон, тоже как обычно. Ксеркс прошел с разрушениями и пожарами через всю Аттику и сжег Акрополь Афин. На следующий год его сатрап Мардоний зажег Афины снова, то, что уцелело от Ксеркса. Птолемей прав – Мардоний жег и разрушал прежде всего храмы, стой и галереи скульптур и картин. Но мои соотечественники не восстановили ничего заново. Обрушенные стены, почерневшие колонны, разбитые статуи, даже головешки пожарищ остались до той поры, пока персы не были изгнаны из Эллады. Эллины поклялись, что чёрные раны на нашей прекрасной земле будут укреплять их ненависть и ярость в боях с азиатскими завоевателями. И битва при Платее сокрушила их – через долгих тридцать лет! И стали Перикл, Аспазия, Фидий и Парфенон!
– Ты хочешь сказать, что не только само прекрасное, но и лицезренье его поруганья укрепляет душу в народе? – спросил Александр.
– Именно так, царь! – ответила Таис.- Но только если народ раньше накопил, сотворил красоту своей земли и видел сам её разрушение, понимая, что случилось!
Александр погрузился в молчание.
Лошади, будто предчувствуя близкий конец пути, приободрились и резво бежали по дороге, спускавшейся всё ниже в густой лес. Толщина древних дубов указывала, что лес исстари был заповедным, защищая равнину Персеполиса от северных ветров. Дальше пошли возделанные поля, заботливо орошенные горными ручьями. Мирные земледельцы, скорее всего – рабы царских хозяйств, вспахивали землю на могучих чёрных быках огромного размера, апатичных и медлительных, с рогами, загнутыми вовнутрь. Македонцы уже познакомились с этими животными, их необыкновенно жирным молоком и вкусным мясом. Далеко впереди, на плоской равнине, как бы плавали над землей белые дворцы Персеполиса. Даже с большого расстояния нестерпимо сверкали на солнце их крыши из чистого серебра.
Пехотинцы и лучники перешли на бег, из последних сил стараясь не отстать от конницы. Войско развернулось широким фронтом. Разбившись на маленькие отряды, македонцы пробирались среди садов, оросительных канав и бедных домов городской окраины. Жители с ужасом и криками прятались где попало, ворота запирались или оставались распахнутыми в испуге бегства. Александр знал, что его план внезапного захвата Персеполиса удался. Никто не подозревал о спешном подходе крупных македонских сил. Поэтому он не построил плана сражения и боевого порядка, предоставив инициативу начальникам отрядов и даже сотникам. Сам он, с наиболее выносливыми гетайрами и тессалийцами, поскакал к сокровищнице, прежде чем её хранители могли что-либо предпринять для сокрытия серебра, золота, драгоценных камней, пурпурной краски и благовоний.
Пока в вишневых и персиковых садах пехотинцы вступали в бой с наскоро сбежавшимися воинами слабой персидской охраны города, покрытые грязью от пота и пыли всадники ринулись к стоявшим на высоких платформах дворцам. Легкие, белые, покрытые тонкими бороздками колонны по сорок локтей высоты стояли целым лесом, скрывая таинственное обиталище персидских владык. В северном углу дворцовой платформы лестница, ведшая в ворота Ксеркса, защищалась лучниками и отрядом избранной царской охраны «Бессмертных» в сверкающей позолотой броне. Большая часть этих храбрых воинов погибла при Гавгамеле, часть ушла с Дарием на север. Оставшиеся в Персеполисе смогли оказать лишь короткое сопротивление бешеному напору отборнейшей македонской конницы. Не успели опомниться дворцовые служители, как копыта коней затопали, проскочив незапертые ворота Ксеркса с их огромными изваяниями крылатых быков. Яростные кони влетели на огромную северную лестницу, ведшую с плит платформы через портик из 12 круглых колонн в ападану – Залу Приемов, квадратное помещение в 200 локтей по каждой стене, высокая крыша которого была подперта массивными квадратными колоннами, стоявшими, правильными рядами по всей зале, как и во всех других гигантских залах персеполисских дворцов.
Спешившись, Александр остался в прохладной ападане, в то время как Птолемей, Гефестион, Филотас разбежались во главе своих воинов по залам в поисках сокровищницы, разгоняя во все стороны перепуганных мужчин и женщин дворцовой прислуги. Они достигли отдельно стоявшей в восточной части дворцов сокровищницы, через тройной пилон и южный фасад, обращенный к равнине. Там, в залах «Ста Колонн», «99 колонн» и запутанных коридорах восточного угла дворцовой платформы, размещалась знаменитая газафилакия. Последний короткий бой македонцы выдержали в узком проходе между сокровищницей и южным дворцом. Герой сражения в Персидских Воротах Кратер в это время успел захватить помещения для стражи, расположенные рядом с сокровищницей за Тронным Стоколонным залом. Через несколько минут царские казначеи в ападане, на коленях, протягивали Александру хитроумные ключи, с помощью которых отпирались двери комнат с казной. Опечатанные, с надежной охраной, они перешли во владение великого полководца.
Вымотанные до предела, македонцы повалились отдыхать тут же, в залах дворцов, поручив лошадей дворцовой прислуге. Воины не имели сил даже для грабежа. Александр не хотел трогать местных жителей, по примеру Сузы, хотя Персеполис не сдался и не выслал заранее парламентеров. Оправданием служило внезапное появление македонцев, ворвавшихся в город, когда решать что-либо было уже поздно.
Леонтиск и Кратер объехали площади и главные улицы, расставляя стражу, – предосторожность не излишняя, так как в городе могли затаиться немалые отряды вражеских воинов. От усталости македонцы не могли есть, а пить вино опасались. Воины лежали как попало, в тени деревьев и стен, на вытащенных на улицы коврах, одеялах, тюфяках и циновках, отобранных у жителей.
В это сонное царство вступила Таис, дожидавшаяся в загородном саду с небольшой охраной. По условию, она подъехала к западной лестнице на платформе, где служители дворца усердно смывали кровь, обильно растекавшуюся по белым ступеням. Трупы погибших в неравном бою «Бессмертных» были уже убраны, но резкий запах крови ещё стоял в предзакатном безветрии. Эту ночь Таис провела в богатом доме бежавшего царедворца, где рабы и рабыни со страхом старались исполнить любые желания чужеземки, усталой, чёрной от солнца и пыли, казавшейся им грозной, несмотря на красоту и небольшой рост. Может быть, страху прибавили выразительные жесты Леонтиска и Птолемея. Они показали, что за один волосок из густых кос гетеры будут немедленно убиты все обитатели дома и всё их потомство до последнего щенка. Немало опасений внушал и отряд конников, расположившийся на отдых в саду, а своих лошадей устроивших не только в опустелых конюшнях, но и в доме. Водворив сюда Таис, оба македонских военачальника исчезли. Таис почувствовала себя одинокой перед целой толпой слуг, брошенных хозяевами на произвол судьбы, но добросовестно сохранявших их имущество. Таис первым делом потребовала ванну и пошла в большое круглое помещение, заткнув кинжал за пояс коротенького хитониска. Там встретила её рабыня, гречанка из Ионии, заговорившая на понятном Таис диалекте. Она взялась опекать эллинскую женщину, примчавшуюся в сердце Персии вместе с непобедимым войском страшных завоевателей. После ванны она старательно растерла всё тело гетеры и особенно загрубевшие, покрытые ссадинами колени, смазала каким-то коричневым, резко пахнущим составом.
Она объяснила, что это драгоценное лекарство дороже серебра. Его собирают в пустынных горах за Персенолисом, где оно встречается натеками на голых скалах.
– Может быть, это горючее зеленое масло? – спросила Таис.
– Нет, госпожа. Горючего масла сколько угодно на востоке и севере, на берегах Гирканского моря. А это – редкостный дар Геи, имеющий силу излечивать все, особенно раны. Увидишь, что завтра все твои царапины исцелятся.
– Благодарю тебя. Приготовь на завтра этот состав для лечения ран моих друзей,- сказала Таис. В схватке у ворот получили лёгкие раны Птолемей и старый лохагос.
Рабыня согласно закивала, заворачивая Таис в редкую ткань, чтобы не остудить после растирания, и кликнула двух служанок, которые стали расчесывать гребнями слоновой кости блестящие после мытья чёрные волосы афинянки. Таис уже ничего не чувствовала. Она крепко спала, запрокинув голову и чуть приоткрыв небольшой рот с детской верхней губой. Грозная завоевательница превратилась в усталую девчонку.
Старая рабыня, едва чесальщицы кончили своё дело, укрыла эллинку с нежностью, как собственную дочь.
На следующий день Александр, чистый и свежий, как юный бог Эллады, в золотой броне, принял кшаттру, или, по-гречески, сатрапа Парсы, и его приближенных вельмож в Тронном зале Дариева Дворца, совсем недавно занятом несчастным «царем царей». Персы принесли списки находившегося в городе ценного имущества и благодарили за то, что великий завоеватель не позволил разграбить Персеполис. Александр загадочно улыбался, переглядываясь со своими военачальниками. Они знали, что удержать воинов от грабежа легендарной столицы смогла только неимоверная усталость, сморившая всех на достигнутой цели. Навести порядок теперь, когда миновал боевой азарт, было легко, и Александр на самом деле отдал приказ ничего не трогать в городе.
Македонцы как бы надломились в этом последнем рывке и апатично взирали на неслыханную роскошь дворцов и богатство жилых домов жрецов и царедворцев. Старые ветераны, утомленные чередой походов и ужасающих сражений, плакали от счастья, лицезрея своего божественного вождя на троне персидских владык. Война закончена. Они достигли конца похода и жалели погибших товарищей, которые не дожили до такой славы.
Александр считал, что, овладев Азией, он может идти на восток до края мира, но держал свои планы в тайне даже от самых близких друзей. Предстоял неизбежный поход в погоню за Дарием, ибо, пока царь персов не был уничтожен, Александр, несмотря на всю покорность народа, не мог занять место владыки. Всегда оставалась опасность внезапного удара, если Дарию удастся собрать достаточно войска. Как только весна придет в северные горы, настанет время двинуться в погоню и заодно перенести резеденцию в Экбатану.
Экбатана, расположенная в пяти тысячах стадий на север от Персеполиса и выше его в горах, была прохладной летней столицей Ахеменидов и в то же время укрепленным городом, совсем непохожим на надменно открытый во все стороны Персеполис. Александр решил перенести туда сокровища трёх газафилакий Сузы, Персеполиса и Вавилона. Туда же он приказал повернуть гигантский обоз Пармения, ибо вознамерился назначить Экбатану и Вавилон своими двумя столицами, а первую ещё и лагерем для подготовки похода на восток.
Неожиданно явилась Эрис, опередившая даже вспомогательные отряды пехотинцев. Она привезла письмо от Гесионы, которая вместо Персеполиса поехала в Экбатану с Неархом, решившим дожидаться там Александра и отдохнуть от великих трудов подготовки флота. Неарх пообещал найти дом и для Таис. Птолемей настойчиво советовал афинянке обосноваться в Экбатане на всё время похода на восток. Гетера не спешила, ещё не оправившись как следует от убийственной скачки к Персеполису.
Чёрная жрица приехала на Салмаах и теперь сопровождала Таис в её прогулках по городу вместе с двумя старыми друзьями – Ликофоном и лохагосом, вновь назначенными для охраны прекрасной афинянки. За-Ашт, неохотно расставшаяся с молодым тессалийцем, была увезена Гесионой в Экбатану для устройства жилья Таис.
И афинянка бродила по огромным залам дворцов, лестницам и порталам, удивляясь тому, как мало истерты ступени, скруглены острые рёбра дверных и оконных проемов, квадратных колонн. Дворцы Персеполиса, огромные залы приемов и тронных собраний, посещались малым числом людей и выглядели совсем новыми, хотя самые ранние постройки стояли здесь около двух веков. Здесь, у подножия гор Милости, владыки Персии построили особенный город. Не для служения богам, не для славы своей страны, но единственно для возвеличивания самих себя.
Гигантские крылатые быки с человеческими лицами, с круглыми, выпирающими, как у детей, щеками считались портретами пышущих здоровьем и силой царей. Великолепные барельефы свирепых львов в основании северной лестницы к ападане, подолгу приковывавшие внимание афинянки, прославляли мужество царей-охотников. Мужества требовалось, наверное, больше, чем при опасной охоте на кабанов, когда-то увлекавшей гетеру в болотах Спарты. Кроме крылатых быков и львов барельефы изображали только идущих мелкими шажками воинов в длинных неудобных одеждах, словно проглотивших палки, пленников, данников, иногда с колесницами и верблюдами, однообразной чередой тянувшихся на поклонение восседавшему на троне «царю царей». Таис пробовала пересчитать фигуры с одной стороны лестницы, дошла до ста пятидесяти и бросила. В гигантских дворцовых помещениях стояло множество колонн: по пятьдесят, девяносто и сто в тронных залах – подобие леса, в котором блуждали люди, теряя направление. Было ли это сделано нарочно или от неумения подпереть иным способом крышу, Таис не знала. Ей, дочери Эллады, привыкшей к обилию света, простору храмов и общественных зданий Афин, казалось, что залы для приемов выглядели бы куда величественнее, не будь они так загромождены колоннадой. Тяжёлые каменные столбы в храмах Египта служили иной цели, создавая атмосферу тайны, полумрака и отрешенности от мира, чего нельзя было сказать про белые в сорок локтей высоты дворцы Персеполиса. Ни одного изображения женщины не нашлось среди великого множества изваяний. Нарочитое отсутствие целой половины людского рода показалось афинянке вызывающим. Подобно всем странам, где Таис встречалась с угнетением женщин, государство персов должно было впасть в невежество и расплодить трусов. Гетере стали более понятны удивительные победы небольшой армии Александра. Гнев богинь – держательниц судеб, плодородия, радости и здоровья – неотвратимо должен был обрушиться на подобную страну. И метавшийся где-то на севере царь персов, и его высшие вельможи теперь испили полную чашу кары за чрезмерное возвеличение мужей!
Персеполис не был городом в том смысле, какой вкладывали в это слово эллины, македонцы, финикийцы. Не был он и местонахождением святилищ, подобных Дельфам, Эфесу или Гиераполю.
Персеполис создавался как место, где владыки Ахеменидской державы вершили государственные дела и принимали почести. Оттого вокруг платформ белых дворцов стояли лишь дома царедворцев и помещения для приезжих, опоясанные на юге широким полукольцом хижин ремесленников, садовников и прочей рабской прислуги, конюшнями и фруктовыми садами на севере. Странный город, великолепный и беззащитный, надменный и ослепительный, вначале покинутый персидской знатью и богами, быстро заполнялся народом. Любопытные, искатели счастья, остатки наемных войск, посланники дальних стран юга и востока, съезжались невесть откуда, желая лицезреть великолепного и божественного победителя, молодого, прекрасного, как эллинский бог, Александра.
Царь македонцев не препятствовал сборищу. Главные силы его армии тоже собрались здесь, готовясь к празднику, обещанному Александром перед выступлением на север.
Таис почти не видела Птолемея и Леонтиска. Занятые с рассвета до поздней ночи, помощники Александра не имели времени для отдыха или развлечений. Время от времени в дом Таис являлись посланные с каким-нибудь подарком – редкой ювелирной вещицей, резным ящиком из слоновой кости, жемчужными бусами или стефане (диадемой). Однажды Птолемей прислал печальную рабыню из Эдома, искусную в приготовлении хлеба, а с ней целый мешок золота. Таис приняла рабыню, а золото отдала лохагосу для раздачи тессалийским конникам. Птолемей рассердился и не подавал о себе вестей до тех пор, пока не приехал со специальным поручением от Александра. Царь пригласил афинянку по срочному делу. Он принял ее, в сопровождении Птолемея, на южной террасе, окруженной сплошной бело-розовой чашей цветущего миндаля. Таис не видела Александра после переправы через Араке и нашла, что он изменился. Исчез неестественный блеск глаз, они стали, как обычно, глубокими и пристально глядящими вдаль. Исхудалое от сверхчеловеческого напряжения лицо вновь обрело цветущий румянец и гладкость молодой кожи, а движения стали чуть ленивыми, как у сытого льва. Александр весело приветствовал гетеру, усадил рядом, велел принести лакомств, приготовленных местными мастерами из орехов, фиников, меда и буйволиного масла. Афинянка положила пальцы на широкую кисть царя и вопрошающе улыбнулась. Александр молчал.
– Погибаю от любопытства! – вдруг воскликнула гетера.- Зачем я понадобилась тебе? Скажи, не томи!
Царь сбросил маску серьёзности, напомнив Птолемею давнего товарища детских проказ.
– Ты знаешь мою мечту о царице амазонок. Сама же ты постаралась убить её в Египте!
– Я ничего не убивала! – вознегодовала Таис.- Постаралась сказать правду.
– Знаю! Иногда хочется видеть осуществленной мечту, пусть в сказке, песне, театральном действе…
– Начинаю понимать…- медленно сказала Таис.
– Только ты, наездница, артистка, прелестная, как богиня, способна выполнить моё желание видеть у себя…
– Царицу амазонок? В театральном действе? Зачем?
– Это не будет игрой в театре, нет! Ты проедешь рядом со мной, через толпы собравшихся на праздник. Пойдет слух, что царица амазонок приехала ко мне, чтобы стать моей женой и подданной. Возникнет легенда, которой поверят все. Сотня тысяч очевидцев разнесет весть по всей Азии.
– А дальше? Куда денется «царица»?
– Уедет в «свои владения», на Термодонт. Л ты, Таис, приедешь гостьей ко мне на пир во дворец.
Гетера фыркнула.
– Согласна. Но где взять спутниц-амазонок?
– Найди двух, больше не надо. Ведь ты поедешь около меня.
– Хорошо, я возьму одну – свою Эрис, она будет моей «военачальницей». Её грозный вид убедит кого угодно.
– Благодарю тебя. Птолемей, прикажи, чтобы лучшие мастера сделали Таис золотой шлем…
– А Эрис – серебряный. И круглые щиты с изображением змеи и сокола. И луки с колчанами и стрелами. И короткие копья. И маленькие мечи с золотыми рукоятками. Ещё – хорошую леопардовую шкуру.
– Ты слышал, Птолемей? – сказал очень довольный Александр.
– Конечно! Но как быть с броней! Её не сделают так быстро. И не подобрать на женщин. Если броня не придется совершенно по мерке, получатся ряженые.
– Верно! – сказала Таис.- Мы поедем, как настоящие амазонки, нагими, только в поясах для мечей и ремнях для колчанов.
– Великолепно! – воскликнул Александр, обнимая и целуя Таис.
Афинянка, вместе с Эрис и целой сотней тессалийской конницы – почетного эскорта будущей «царицы амазонок», отправилась в царские купальни на одном из больших озер в десяти парасангах к югу от Персеполиса. Туда впадал быстрый Араке. Принесенная его вешними водами муть успела осесть, и голубое зеркало озера снова приняло девственную чистоту и прозрачность. Белые строения маленького дворца, веранды на берегу и лестницы, нисходящие к воде, были совершенно безлюдны, так же как окрестности и удаленные берега в синей дымке полуденных испарений. Впервые за всё время странствия от Египта до Персеполиса Таис почувствовала себя в месте, которое могло быть обиталищем богини или бога. Здесь, как в родной Элладе, строения человека вливались в окружающее, становились его неотъемлемой частью. Строители дворцов и храмов Египта, Вавилона и Персии стремились отгородиться от природы. Здесь нашлось исключение. На этом тихом озере Таис впервые за несколько лет испытала умиротворение и покой, растворяясь в чистом горном воздухе, сиянии солнца, едва слышном плеске крошечных волн и шуме раскидистых сосен.
Обе женщины облюбовали квадратную беседку. Ведущая к воде лестница ограждалась высоким парапетом, полностью скрывавшим их от постороннего взгляда. Таис подолгу лежала на мраморе у самой воды, выравнивая свой медный загар, а Эрис сидела около на ступени, задумчиво глядя на воду и слушая ветер. Они погружались в благостное оцепенение, неподвижные и немые, словно статуи. Когда спадала жара, на легкой лодке из белого дерева приплывал старый служитель, раб из далекой Кадусии.
Он привозил свежие фрукты и катал Таис по озеру. Когда-то старый кадусиец служил у греческого наемника и выучился говорить на койне. Простыми и убедительными словами он рассказывал предания об озерах, о прекрасных пери – нимфах огня, любви и мудрости, обитавших в окрестных горах, о мрачных и злобных джиннах – мужских божествах пустынных ущелий, подчиненных у пери.
Лодка медленно скользила по прозрачной воде, размеренно всплескивало весло. Под негромкий рассказ старика Таис грезила с открытыми глазами. Воздушные, с проблесками огня в легких одеждах, беззаботные и жестокие красавицы скользили над водой, обольстительно изгибаясь в полете, манили к уступам голых обветренных скал, стоявших стеною на страже запретных обиталищ духов пустыни. И Таис хотелось стать такой же пери – ни человеком, ни богиней, свободной от тревог, увлечений, раздоров и соперничества, обуревавших равно людей и богов Олимпа. Она даже пробовала вызывать пери, чтобы они помогли ей изменить облик и научить упоительной свободе полета. Пробуждаясь от грез, Таис со смехом ощупывала своё плотное, гладкое, очень земное тело и, вздохнув, бросалась в холодную глубь озера, недоступную огненным красавицам.
Шесть дней прошли быстро, наступил канун праздника. Посоветовавшись с тессалийцами, афинянка решила появиться в городе вечером. С гиканьем и свистом, ударами в щиты, под бряцание оружия и сбруи, топот и ржанье лошадей бешеная орда с факелами ворвалась в город и промчалась на северо-восточную окраину в заранее приготовленный просторный дом. Слух о прибытии царицы амазонок разнесся по городу мгновенно. Сотни людей, потрясенных шумным вторжением, рассказывали о событии. Приняв тессалийцев за амазонок, они насчитали чуть не тысячу свирепых всадниц, с метательными ножами в зубах.
Больше никто не видел ни одной женщины Термодонта, пока на заполненную народом площадь у южной стороны дворцов не выехал сам божественный победитель «царя царей», новый владыка Азии Александр, в сопровождении знаменитых военачальников. Яркое солнце играло на золотой броне и шлеме в форме львиной головы огромного и прекрасного македонца. Золотая уздечка резко выделялась на чёрной шерсти могучего боевого коня Букефала, не менее знаменитого, чем его всадник.
По левую, почетную, сторону Александра ехала царица амазонок, тоже в золотом вооружении. Народ, затаив дыхание, смотрел на Александра и его прекрасную, как богиня, спутницу. Амазонка в чистой и презрительной наготе сидела на неслыханно красивом коне – золотисто-рыжем, с длинным чёрным хвостом и гривой, в которые были вплетены золотые нити. Иноходец, небольшой и гибкий, казался ящерицей рядом с громадным Букефалом. Меднокожее тело царицы амазонок стягивал пояс из золотых квадратиков с коротким мечом, спину прикрывала леопардовая шкура, на которой размещались лук и колчан в обрамлении длинных золотистых кос, спадавших из-под назатыльника нестерпимо сверкавшего шлема. Лицо царицы охватывала толстая перевязь шлема, что вместе с низким козырьком придавало ей воинственный и непреклонный вид. На левой руке, над сгибом локтя, амазонка несла щит с изображением золотого сокола Кирки в центре.
На шаг позади царицы ехала на темно-пепельной кобыле другая амазонка, темнокожая, в серебряном шлеме, с серебряным вооружением. В центре её щита извивалась серебряная змея, а из-под шлема горели дикие синие глаза, внимательные и недобрые. В правой руке темнокожая амазонка держала короткое посеребренное копье. Её лошадь перебирала ногами, приседала, танцуя, взмахивала украшенным серебряными нитями хвостом.
Александр с полководцами и амазонками медленно ехал сквозь толпы народа к южной окраине Персеполиса. Там, на ровном участке степи, построили сиденья и навесы, выгладили площадку для состязания атлетов, сделали сцену для актеров и танцовщиц. Казалось поразительным, как быстро съехались сюда фокусники, знаменитые музыканты и акробаты…
На перекрестке двух больших улиц знатные персы выделялись пестротой одежд и отсутствием женщин. Состоятельные горожанки, закутанные в лёгкие покрывала, жались к стенам домов и оградам, а рабыни, опережая мужчин, едва не лезли под копыта. Персидская знать восхищенно рассматривала превосходных лошадей и величественных всадников царского окружения.
– Смотри! – воскликнул высокий, воинственного вида человек, обращаясь к приятелю, черты лица которого выдавали примесь индийской крови.- Я считал, что легенда об амазонках лжива, хотя бы потому, что они должны быть столь же кривоноги, как женщины массагетов, от езды верхом с детских лет.
– А теперь ты понял, что посадка амазонок…
– Совсем другая!
– Да, голени их не опущены, а лежат на спине коня, сильно согнуты в коленях, пятки отведены к хребту…
Полуиндиец, замерев, провожал глазами царицу амазонок, удалявшуюся вместе с Александром в другой квартал, где улица была ещё шире и многолюдней.
– Эн аристера (слева)! – Люди вздрогнули от резкого вопля темнокожей амазонки. Царица мгновенно прикрылась щитом. Громко стукнул тяжёлый, с силой брошенный нож. Лошадь чёрной амазонки сделала рывок налево, раздвинув толпу. Прежде чем кто-либо успел схватить нападавшего, он уже лежал на земле с копьем, глубоко всаженным в ямку над левой ключицей – удар, от которого не было спасения. Таис узнала выучку храма Кибелы…
Еще мгновение – и разъяренные гетайры ворвались в толпу, давя лошадьми всех, кто не успел увернуться, погнали в боковую улицу. Двух, которые попытались перепрыгнуть веревку, тут же закололи. Ни малейшего испуга не отразилось на лице царицы. Она беспечно улыбнулась Александру. Царь бросил несколько слов Птолемею, который повернул коня и поскакал за гетайрами.
Торжественное шествие не замедлилось ни на минуту. За пределами города выстроенные многорядными шпалерами воины встретили царя громовым кличем. Аргироаспиды в первых рядах стали ударять в свои звенящие щиты. Зарокотали барабаны. Лошадь чёрной амазонки неожиданно заплясала, отбивая такт копытами и кланяясь направо и налево. Тогда охапки синих, розовых и желтых цветов полетели под ноги лошадей. Обеих амазонок забрасывали цветами, а те, смеясь, прикрывались щитами от душистых пучков, вызывая ещё больший восторг.
Птолемей догнал Александра уже недалеко от построек импровизированного театра.
– У чернокожей слишком верная и быстрая рука! – недовольно сказал он, обращаясь к царю.
– Удалось всё же узнать причину нападения? – не оборачиваясь спросил Александр.- Зачем и кому понадобилось убивать красоту, безвредную в войне и не вызывающую мести?
– Эти народы на окраине пустынь презирают женщин, не чувствуют красоты и, загоревшись идеей, готовы на любое убийство, не боясь последствий и всё же нападая из-за угла.
– Что же сделала им царица амазонок?
– Говорят, что метнувший нож – родственник какой- то красавицы, которую предназначали тебе в жены…
– Не спросив меня? – рассмеялся Александр.
– Говорят, они знают особую магию. Никто не может устоять перед чарами их женщин.
Александр сказал презрительно:
– И, увидев великолепие царицы амазонок, её решили убить, хотя бы ценой жизни?
– Они живут плохо и не ценят ничего, кроме служения своим богам, – сказал Птолемей, выглядевший не в пример обычному спокойствию слегка растерянным.
– Прикажи убить всех, кто помогал этому… А его красавицу выдать замуж за одного из конюхов при гетайрах!
Александр спешился и принял спрыгнувшую с Боанергоса «царицу амазонок». Взяв за руку, он повел её на самый высокий ряд скамей под навесом из драгоценной пурпуровой ткани, взятой из кладовых восточного дворца.
Солнце скрылось за холмами, когда Александр покинул празднество. Они ехали все в ряд – Таис, по-прежнему в обличье амазонки, Птолемей, Гефестион и Кратер. Остальные полководцы следовали на шаг позади, а по сторонам двойной цепочкой ехала охрана из одетых в броню гетайров. Узкий серпик молодого месяца заблестел над самой вершиной почерневших восточных гор, едва погасла палевая кайма заката.
Гефестион сказал что-то Кратеру, и оба захохотали. Таис покосилась, удивляясь неожиданной веселости всегда серьёзного Кратера.
– Они вспоминают конец представления,- пояснил Птолемей.
Таис врезался в память удивительный танец со змеей в мягком предзакатном свете и тишине. Высокая, тонкая, необыкновенно гибкая нубийка и вавилонянка, бледно-кожая, с пышными формами, создали впечатление, будто кольца чёрного змеистого тела в самом деле обвивают белую девушку. Чёрная «змея», казалось, то поднималась из-за спины своей «жертвы», кладя голову на её плечо, то вздымалась от земли, проскальзывая между ног вавилонянки.
– Ты говоришь о танце со змеей? – спросила Таис.
– Вовсе нет. Разве это тонкое искусство может пронять Кратера? Нет, он вспоминает компанию вавилонских акробатов, изобразивших пантомиму любви.
– Что же хорошего? – удивилась гетера.- Правда, девушки очень красивы, но мужчины – почти все сирийцы, с их жирноватыми, задастыми фигурами,- изображали гадость.
– Но как они искусны в позах! Такое не придет в голову и служителям Котитто!
– Ты тоже восхищен этим представлением? – спросила Таис.
– Ты мало знаешь меня! Или притворяешься?
Таис хитро прищурилась, поправляя за спиной цепочку, соединявшую её «заемные» косы.
– Любой муж не может смотреть на это иначе как с негодованием. Недозрелые щенки или евнухи – другое дело! – рассердился Птолемей.
– Интересно, почему? Я негодую оттого, что святое служение Афродите и Кибеле, тайна, которую знают лишь богиня и поднявшиеся до неё двое, выставляется напоказ, унижает человека до скота и служит порождению низких чувств, осмеянию красоты. Мерзкое нарушение завета богов! – негодующе сказала Таис.
– Это я хорошо понимаю. Но ещё чувствую себя обкраденным,- улыбнулся Птолемей.
– А, тебе хочется быть на месте сирийцев?! – догадалась Таис.
– В самом деле! Не на подмостках, конечно, но красивая женщина – любая – должна быть моей. Если она принадлежит другому, я не вижу и не знаю этого. Но если её обнимают и ласкают у меня на глазах, это оскорбляет меня. Не могу принять такого зрелища!
Александр с интересом прислушался к разговору, одобрительно кивая.
– Мне хочется задать тебе вопрос,- обратился он к Таис.
– Слушаю тебя, царь. – По знаку Александра афинянка подъехала вплотную.
– Хотела бы ты быть царицей амазонок на самом деле? – вполголоса спросил Александр.
– Для тебя – да, для себя – нет! Ты не можешь продолжать придуманную тобою сказку.
– Пожалуй! Почему ты знаешь?
– Сказку можно осуществить только через женщину. А ты не смог быть со мной больше суток. И ушел.
– Ты взяла меня всего и столь же неистова, как я.
– С тобой. Жрица Кибелы сказала, что Красота и Смерть неразлучны. Я тогда не поняла ее, а теперь…
– Что теперь?
– А теперь поцелуи великого Александра памятны мне с той евфратской ночи. Я еду с тобой… на миг осуществилась легенда о твоей любви… не ко мне, к царице амазонок! А царица… исчезла! – И Таис послала Боанергоса вперёд в темноту, не обращая внимания на предостерегающий возглас Птолемея…
Дома при свете трёх лампионов рабыни поспешно расчесывали Таис. Её волосы утром пришлось высоко взбить под шлем для превращения в белокурую амазонку. Спутанная вьющаяся масса прядей едва поддавалась скользким гребням из слоновой кости. Афинянка нетерпеливо притопывала ногой, глядя сквозь щель в занавеси на освещенную платформу дворца. Гости Александра уже собрались. Последняя ночь перед выступлением полководцев на север!
Все же к приходу Леонтиска, явившегося проводить гетеру на пир, Таис была совершенно готова. Тессалиец с удивлением смотрел на её скромный девический наряд. Снежно-белая короткая и прозрачная эксомида не скрывала ни одной линии тела, обнажая левое плечо, грудь и сильные ноги в серебряных сандалиях с высоким переплетом. Чёрные волосы Таис заплела в две толстые косы, спускавшиеся до подколенок. Никаких других украшений, кроме простых золотых серег кольцами и узкой диадемы-стефане надо лбом с крупными сверкающими топазами золотистого цвета.
Контраст с «царицей амазонок» час назад показался Леонтиску настолько сильным, что воин замер, оглядывая афинянку. Она приходилась Леонтиску чуть выше плеча, и тем не менее он не мог отделаться от чувства, что смотрит на неё снизу вверх.
Эрис неотступно сопровождала хозяйку и спряталась где-то в нише платформы, с твердым намерением дождаться на рассвете окончания пира.
Александр позвал на пир кроме своих друзей-военачальников, избранных гетайров, историков и философов ещё восемь человек высшей персидской знати.
Странным образом, никого из женщин, кроме Таис, не пригласили сюда, в Тронный зал Ксеркса, где за столом собралось всё командование победоносной армии.
Платформа с громадами белых дворцов чернела обрывом в тридцать локтей высоты под звёздами ранней южной ночи. Сквозь зубчатое ограждение террасы пробивались широкие лучи света от плясавших в бронзовых котлах языков пламени горящего масла.
Поднимаясь по широкой белой лестнице в сто ступеней, Таис чувствовала, как нарастает в ней смешанное с тоской лихое возбуждение, точно перед выходом в священном танце. Она увидела стену восточных гор в отсвете звёздного безлунного неба. Словно завеса разодралась перед её мысленным взором. Она перенеслась в напоенную золотом солнца и сосен Элладу, услышала журчание и плеск чистых ручьев в обрывистых мшистых ущельях: белые, розовые, бронзовые статуи нагих богинь, богов и героев, дикие четверки вздыбленных, замерших в скульптурах коней, яркие краски фресок и картин в стоях, пинакотеках, жилых домах. Прошла босыми ногами по теплой пыли каменистых тропинок, спускающихся к лазурному морю. Кинулась, как в объятия матери в детстве, в волны, несущие к благоуханным пестрым берегам то ласковых нереид – девушек моря, спутниц Тетис, то бешеных Коней Посейдона, развевающих пенные гривы в шуме ветра и грохоте валов.
– Таис, очнись! – ласково притронулся к её обнаженному плечу Леонтиск. Афинянка вернулась на платформу дворцов Персеполиса, под сень огромных крылатых быков Ксерксова павильона. Вздрогнув, гетера поняла, что простояла здесь несколько минут, пока терпеливый тессалиец решился напомнить, что все собрались в Стоколонном зале Ксеркса. Таис прошла насквозь привратную постройку с четырьмя колоннами и тремя входами но 25 локтей высоты, минуя выход направо, к ападане и дворцам Дария. Она направилась по краевой дорожке снаружи стены, к северо-восточной части платформы, где располагались помещения Ксерксовых дворцов и сокровищница. Здесь она не боялась, что на её чистейший белый наряд попадет копоть от огромных пылающих чаш. Ночь выдалась тихая, клубы чёрного дыма взвивались вертикально, и сажа не летела по сторонам. Леонтиск пошел направо по дорожке из плит сверкающего известняка, через не законченный постройкой четырехколонный павильон на площадке перед тронным залом Ксеркса. Широкий портик с шестнадцатью тонкими колоннами также освещался чашами. Тут горел бараний жир, не дававший ни запаха, ни копоти и употреблявшийся персами для светильников «о внутренних помещениях. Таис вошла в мягкий полусвет гигантского зала и остановилась у одной из ста колонн, которые, несмотря на пропорциональную стройность, заполняли зал как пальмовые стволы рощу. Западный угол зала, ярко освещенный и уставленный столами, заполняла шумная толпа слуг и музыкантов, из-за которых Таис не сразу увидела пирующих. Группа девушек-флейтисток расположилась между колоннами. Другие музыканты устроились в конце линии столов, у крайнего ряда колонн, за которыми виднелись колыхаемые сквозняком тяжёлые занавеси на высоких трехстворчатых окнах. Таис глубоко вздохнула и, подняв голову, вышла на свет множества лампионов и факелов, прикрепленных к стенам. Приветственные крики и хлопанье в ладоши взорвались бурей, когда хмельные сподвижники Александра увидели афинянку. Она стояла неподвижная несколько минут, как бы предлагая всем полюбоваться собою без надменного величия, всегда требующего унижения и умаления другого человека. Таис предстала перед пирующими с великолепным чувством внутреннего покоя и достоинства, которое даёт возможность не бояться хулы и не преодолевать смущение заносчивостью.
Гости Александра избалованы доступностью женщин. Огромное количество пленниц, рабынь, музыкантш – аулетрид, вдов перебитых персов любого возраста, нации, цвета кожи, на любой вкус неизбежно испортило отношение к женщине как к драгоценности, воспитанное в Элладе и перенимаемое македонцами. Но Таис, известная гетера, была куда более недоступной, чем все женщины в окружении македонской армии. Перед лампионами, освещенная насквозь через тончайший хитон, улыбаясь, она поправила непокорные волосы и затем неторопливо пошла к подножию трона Ксеркса, где восседал великий полководец.
В её походке торжество женской красоты и наслаждение собственной гибкостью сочеталось с той стройностью линий фигуры, которую воспел поэт в гимне о Каллирое[17]. Плавные изгибы струились от плеч к ступням, словно.стекая по твердому полированному камню её тела, и «пели движением», как волны источника Каллирои.
У легко воспламеняемых красотою эллинов дыхание спиралось в груди и глаза следили за каждым шагом Таис. В расцвете неполных двадцати пяти лет она обладала той древней красотой, которая не имеет возраста, сочетая девичью свежесть кожи, глаз, грудей с женской силой бедер, плеч и ног.
Персы, никогда не видевшие Таис, сразу поняли, что перед ними – сокровище Эллады, где множество поколений, преданных здоровью и нелегкому труду земледельца на скудных морских побережьях, живя в слиянии с хорошей для людей природой, создали великолепный облик человека. Они не знали, что в Таис была примесь ещё более древней, тоже здоровой и сильной, крови морского Крита, родственников и современников прародителей народов Индии, ныне более драгоценная, чем список женщин Эллады и наследниц Куруша в Персии.
Таис уселась у ног Александра, рядом с Птолемеем. Прерванный её появлением пир возобновился. Только что гонец из Экбатаны привез донесение, что казна, захваченная в Сузе, Пасаргадах и Персеполисе, прибыла благополучно. По предварительным подсчетам, в распоряжении Александра оказалось больше ста пятидесяти тысяч талантов золота, серебра и драгоценностей ещё на 20-30 тысяч талантов. О таком богатстве не могла мечтать вся Эллада. Шестьсот тысяч жителей родной Македонии могли бы быть богатыми на несколько поколений. Если всю эту массу богатства перевезти в страны Эллады, Македонию, Ионию, то оно обесценило бы все состояния и разорило бы всех имущих. Александр решил хранить добычу за семью стенами Экбатаны.
Еще одна радостная весть: криптии, разведчики севера, донесли, что Дарию не удалось собрать большого войска. Две тысячи наемников, три-четыре тысячи легкой кавалерии не составляли угрозы для победоносной армии. Добить врага и покончить с бывшим «царем царей» теперь было сравнительно простой задачей.
И опьяненные неслыханными победами, восхищенные гигантской добычей, множеством рабов и просторами лежавшей в покорности страны молодые и пожилые ветераны македонской армии неустанно поднимали чаши, славя великого Александра, хвастая победами, проливая внезапные слезы о погибших товарищах.
А двадцатишестилетний герой чудовищных сражений, повелитель Египта, Финикии, Сирии, Малой и Великой Азии, пьяный своей силой, успехом, вином и ещё более великими замыслами, с любовью смотрел на шумных товарищей, положив могучие руки на золотые с синей эмалью подлокотники трона грозного опустошителя Эллады. С беспечной улыбкой, склонившись к Таис, он спросил вполголоса, почему она в простом наряде.
– Разве ты не понял? Я только что похоронила…
– Кого? Что ты говоришь!
– Царицу амазонок и… её любовь,- едва слышно добавила афинянка.
Александр нахмурился, откинулся на спинку трона.
Птолемей подумал, что царь разгневался, и, чтобы перебить разговор, стал громко просить Таис станцевать.
– Здесь негде. Я лучше спою,- ответила гетера.
– Спеть, спеть, Таис будет петь! – раздались восхищенные возгласы со всех сторон. Шум стих, сильно опьяневших соседи утихомирили пинками. Таис взяла у музыканта семиструнную китару с колокольчиками и запела ударным гекзаметром старинный гимн о персидской войне, о сожженных Афинах и боевой клятве не служить ничему, кроме войны, пока последний перс не будет выброшен в море. Яростную мелодию Таис пропела с таким диким темпераментом, что многие повскакали с мест, отбивая ногами такт и раскалывая о колонны ценные чаши. Вскоре весь зал загремел боевым напевом исковерканных аттических слов. Сам Александр встал с трона, чтобы принять участие в песне. С последним призывом всегда помнить о злобе врагов, и особенно сатрапа Мардония, Таис швырнула китару музыкантам и села, прикрыв лицо руками. Александр поднял её за локоть и вровень со своим лицом. Целуя, он сказал, обращаясь к гостям:
– Какую награду присудим прекрасной Таис?
Перебивая друг друга, военачальники стали предлагать разные дары, от чаши с золотом до боевого слона. Таис подняла руку и громко обратилась к Александру:
– Ты знаешь, я никогда не прошу наград и подарков. Но если тебе хочется, разреши сказать речь и не гневайся, если она тебе не понравится.
– Речь! Речь! Таис, речь! – дружно заорали воины. Александр весело кивнул, выпил неразбавленного вина и снова опустился на трон. Леонтиск и Гефестион расчистили место на столе, но Таис отказалась.
– Человек не должен становиться ногами туда, где он ест. Это привычка варваров! Дайте мне скамью!
Услужливые руки мигом поставили тяжёлую скамейку, отделанную слоновой костью. Таис вскочила на нее, похлопала в ладоши, призывая к вниманию. Она могла бы и не делать этого. Все глаза были прикованы к ней.
Гетера начала со слов благодарности Александру за приглашение, Птолемею и Леонтиску за помощь в странствовании и чудесного коня. Этот конь дал ей возможность не только проехать десять тысяч стадий через страны Сирии и Финикии до Вавилона, но и единственной из эллинских женщин совершить молниеносный поход в пять тысяч стадий до Персеполиса.
– Этот город,- продолжала Таис,- сердце и душа Персии. К моему великому удивлению, кроме сокровищ и роскошных дворцов, здесь нет ни храмов, ни собрания ученых и философов, ни театров, ни гимнасионов. Не созданы статуи и не написаны картины, прославляющие красоту и подвиги богов в образе людей и божественных героев. Кроме надменных толстомордых быков-царей, принимающих дары, и процессии раболепствующих и пленных, здесь нет ничего. Чащи колонн по сорок локтей на платформе в тридцать локтей высоты – всё это лишь для того, чтобы возвысить владык унижением подданных. Ради этого здесь трудились искалеченные эллины, ионийцы, македонцы и фракийцы, толпу которых мы встретили? Ради этого свирепый Ксеркс со своим злым сатрапом принес кровь и смерть в Элладу, дважды сжигал мои родные Афины, увел в плен тысячи и тысячи искусных мастеров нашей страны? Я здесь одна с вами, герои-победители, повергшие в прах могущество недобрых владык. Я служу богине красоты и знаю, что нет хуже преступления, чем поднять руку на созданное человеком прекрасное. Но, если это служит злой власти? Тогда оно всего лишь обман, ибо нет красоты без добра и света!
Таис простерла вперёд руки, как бы спрашивая весь зал. Воины одобрительно и грозно загудели. Гетера вдруг выпрямилась, как спущенная тетива.
– Завтра вы уходите на север, оставляя в неприкосновенности обиталище сокрушенной вами деспотии! Неужели я одна ношу в своем сердце пожарище Афин? А мучения пленных эллинов, длившиеся до сих пор, слезы матерей, хотя бы это и было восемьдесят лет назад?! Неужели божественный Александр нашел удовольствие усесться на троне разорителя Эллады, будто слуга, забравшийся в покои господина?
Голос афинянки, высокий и звенящий, хлестнул словами как бичом. Александр вскочил, будто ужаленный. Люди оцепенели. В зале слышалось прерывистое дыхание и потрескивание светильников.
Александр молчал, глядя на Таис, склонившую голову как в ожидании удара.
– Что же ты хочешь, афинянка? – спросил царь таким львиным рыком, что закаленные воины вздрогнули.
Вся напрягшись в волевом усилии, Таис поняла великую власть полководца над людьми, магическую силу его голоса и движений, подчинявших беспрекословно громадные толпы людей.
Таис подняла на Александра огромные горящие глаза и протянула руку.
– Огня! – звонко вскрикнула она на весь зал. Александр обхватил её за талию, сорвал со скамьи и подвел к стене.
– Возьми! – Он снял факел и подал гетере, сам взял второй. Таис отстранилась в почтительном поклоне.
– Не мне первой! Начать приличествует тому, чей божественный разум и сила привели нас сюда!
Александр повернулся и повел вдоль стен Таис за руку. Два факела мгновенно подожгли занавеси на окнах, подвески и шнуры, лёгкие деревянные переплеты для цветов.


Безумие разрушения охватило сподвижников Александра. С воплями восторга и боевыми кликами воины хватали факелы и разбегались по дворцам, поджигая все, разбивая лампионы, опрокидывая чаши с горящим жиром и маслом. Ошеломленные персы заметались, прикрывая лица. Нерастерявшийся Птолемей вытолкнул их в портик.
Прошло всего несколько минут после окончания речи Таис, а зал Ксеркса, пустая сокровищница и помещения охраны были в огне. Подожгли и ападану, откуда огонь перекинулся (или был перенесен) на жилые дворцы Дария и Ксеркса в юго-западном углу платформы. Оставаться на ней не было возможности. Александр, не отпуская руки Таис, сбежал по северной лестнице на городскую площадь. Здесь, окруженный военачальниками, он стоял, зачарованно глядя на титаническое пламя, взвивающееся в почерневшее небо. Балки крыши и потолков, простоявшие столетия на сухой жаре, вспыхивали, как облитые горючим маслом. Серебряные листы кровли плавились, низвергаясь ручьями жидкого металла на лестницы и плиты платформы, разбивались и, застывая, летели звонкими раскаленными лепешками в пыль городской площади. Пламя ревело и свистело, перекрывая вопли жителей, столпившихся у края площади, боясь приблизиться.
Звёздное небо, казалось, потухло. Никто никогда не видел более чёрной ночи, окружавшей слепящий жар исполинского костра. Люди взирали на пожар с суеверным ужасом, будто не руки Александра и маленькой афинянки сделали это, а силы подземного мира и ввергнутых 306 туда титанов вырвались на поверхность Геи. Жители города попадали на колени в предчувствии большой беды. И действительно, ни Александр, ни его военачальники не стали сдерживать воинов, для которых пожар дворцов послужил сигналом к грабежу. Вскоре отдельные очаги пламени стали загораться в черноте ночи среди садов. Толпа ошеломленных горожан разбежалась спасать имущество от распалившихся македонцев. С раздирающим уши треском одно за другим стали проваливаться перекрытия, выбрасывая вихрящиеся столбы искр.
Александр вздрогнул и, очнувшись, выпустил руку Таис, онемевшую в крепкой ладони царя. Он устремил на гетеру пристальный взгляд, как после речи в зале, и вдруг вскрикнул:
– Уйди!
Таис подняла руку перед лицом, будто защищаясь.
– Нет! – ещё решительнее сказал царь.- Не навсегда. Я позову тебя.
– Не позовешь! – ответила Таис.
– Как можешь ты знать?
– Ты знаешь свои слабости, побеждаешь их, и это даёт тебе силу и власть над людьми.
– Так моя слабость – женщины? Никто не говорил мне этого!
– И немудрено. Не в женщинах, а в божественно-безумном стремлении ко всему недостижимо далекому – твоё сердце. Ничего нет в мире неуловимее женской красоты. И ты уклоняешься от этой безнадежной борьбы, вести которую обречены лишь поэты и художники. Красота ускользает, как черта горизонта. Ты выбрал горизонт и уйдешь туда.
– А когда вернусь?
– О том знают лишь мойры. Гелиане, великий царь!
– Прошу тебя, останься пока здесь. Я покидаю больным Чёрного Клейта и хотел бы…
– Я поняла.
– Только поберегись, не выходи без охраны. Весть о той, что сожгла Персеполис, разнесется скорее и шире, чем сказка об амазонках!
Таис, не ответив, повернулась и медленно пошла в темноту. Позади, зорко глядя по сторонам, неслышно кралась Эрис.

Глава XII НАСЛЕДНИКИ КРИТА

Горный ветер, прохладный даже в сверкающий полдень лета, подхватил лежавший перед Таис лист пергамента. Она придавила письмо рукояткой золотого кинжала.
Мысленный образ подруги отдалился, исчез в знойной равнине, распростершейся на восток от семи стен Экбатаны.
Гесиона после двух лет молчания прислала длинное письмо! Верной подруге Неарха пришлось испытать немало, чтобы быть рядом с возлюбленным. Можно позавидовать критянину, нашедшему в фиванке такую любовь и терпенье. Грандиозные замыслы Александра потребовали большого флота. Корабли строились в устье Евфрата и на Тигре. Там распоряжался новый помощник Неарха – подвижный, как жидкое серебро, полукритянин-полуфиникиец Онесикрит.
Кедры, чёрные сосны, дубы и вязы с гор, из вершин Евфрата и Тигра, сплавлялись до верфей Неарха. Гесиона со свойственным фиванке эпическим стилем описывала свои скитания между Вавилоном и маленькими городками кораблестроителей, оазисами пальм, одинокими храмами и бедными селениями рыбаков, затерявшихся среди моря тростниковых зарослей.
Мухи, бич Вавилона и Суз, чёрными роями кишевшие на рынках, в жилищах и даже в храмах, оказались пустяком перед бедствием мириад кусающихся кровопийц, тучами реявших над тихими водами. Ветер, к счастью, не столь уж редкий, приносил избавление. Всё остальное время люди проводили в дыму, и Гесиона уверяла подругу, что прокоптилась насквозь и стала нетленной, как мумия Египта.
Таис огляделась. В чистом воздухе Экбатаны мухи не доставляли беспокойства. Гесиона была бы счастливее в этом городе, напоминавшем ей родные, разрушенные Фивы.
На мраморных плитах высокой террасы звонко зашлепали босые детские ноги. Леонтиск – трехлетний сын Таис – сломя голову ринулся к матери, и она едва успела подхватить его на руки. Сын Птолемея походил больше на мать, чем на отца. Военачальник убедил Таис вступить с ним в официальный брак, как только македонцы вернулись после погони за Дарием. Хромая и ворча, появился в конце террасы искалеченный тессалиец, оставшийся в Экбатане у Таис смотрителем дома и лошадей, после того как тессалийские конники вместе с другими эллинскими воинами были отпущены Александром на родину. Теперь Ройкос приглядывал и за мальчиком, которому требовалась мужская рука и умение воина. Не вернулся на родину и начальник конников Леонтиск, отправившийся на восток вместе с Александром. Таис не любила вспоминать об этом – рана ещё болела.
Мальчик выпрашивал позволения покататься на Боанергосе. Ройкос уверял, что лучше обождать, пока не будет окончательно объезжен маленький конь из-за гор Иберии, присланный Птолемеем. Таис примирила обоих обещанием самой прокатить сына на вечерней поездке, которую она свято соблюдала, чтобы оставаться в форме на случай внезапного отъезда.
Подшлепнутый для поощрения, Леонтиск поскакал по широким ступеням вниз в сад, к павильону из грубого серого камня, облюбованному Эрис для уединения. Никто не смел нарушать её покой в те часы, когда бывшая чёрная жрица сидела и грезила неизвестно о чем с открытыми глазами. Сыну Таис позволялось прибегать к павильону и окликать Эрис, вызывая на борьбу и состязание в беге. В дикой возне нередко принимала участие и сама хозяйка и мать, в упоении носившаяся по просторной площадке перед домом. Финикиянка За-Ашт всё таки уехала в Тессалию со своим Ликофоном. В доме появилась Окиале – печальная, добрая и застенчивая девушка из Северной Сирии, чье трудное имя Таис заменила на прозвище амазонки, случайно попавшееся на краснофигурном лютрофоре. Для Окиале не существовало никого выше Леонтиска. Она баловала мальчишку свыше всякой меры, не слушаясь даже Эрис, которую страшно боялась. Впрочем, единственный ребенок в окружении бездетных женщин не мог не быть баловнем, тем более такой живой, сообразительный и хорошенький, как сын Таис. Главную опасность представляла повариха, всегда готовая перекормить мальчишку в укромном уголке, подальше от суровых Ройкоса и Эрис. Только теперь Таис поняла смысл обычая, распространенного по всей Элладе: обязательно отдавать сыновей на воспитание многодетным родственникам. Или же мальчики объединялись в группы под руководством умелых воспитателей. Во всяком случае – вон из материнского дома, особенно если дом богатый, с многочисленными рабынями и слугами. Спартанцы считали, что воинами могут сделаться лишь дети, выросшие отдельно от родных, в специальных военных общежитиях. Более просвещенные афиняне, беотийцы, тессалийцы применяли воинское воспитание, сочетая его с необходимой образованностью. Наблюдая за подрастающим сыном, наделенным энергией и живостью обоих его родителей, Таис с нетерпением ждала возвращения Птолемея, чтобы отец устроил воспитание мальчика в окружении сверстников и умелых учителей. Почему-то ни разу не приходила мысль, что Птолемей в безвестных далях востока, у края земли и на Крыше Мира, может погибнуть, как погиб Леонтиск у Александрии Эсхаты – Самой Дальней, там, за Согдианой и Рекою Песков – Яксартом, после ожесточенной битвы со скифами. Его тело укрыто надежной плитой в городе-крепости Александрии Эсхате. прозванной македонскими воинами «Нимфе Таиатон» – Невестой Смерти. Много жертв унесли стрелы слишком быстрых для тяжёлой македонской конницы всадников с длинными мечами и круто изогнутыми луками. Сам Александр долго хромал от стрелы, перебившей ему малую берцовую кость. Он охлаждал свой гнев бешеной отвагой, бросаясь на врагов впереди всех. И получил такой удар по черепу камнем из пращи, что двенадцать дней плохо видел и до конца похода не мог мыслить так божественно ясно и быстро, как прежде. Последние сражения со скифами надорвали его силы. От Александрии Эсхаты царь возвращался на носилках, уже после заключения мира с этими удивительными племенами из степей, простиравшихся далеко в холодную страну мрака за Море Птиц, Танаис и Эвксинский Понт. Кто мог бы подумать, что через несколько столетий на месте Александрии Эсхаты вырастет прекрасный город и его назовут на языках будущих народов Тирози Чахон – Невестой Мира!
Не однажды вспоминала Таис рассказ Леонтиска о массагете, казненном Александром после битвы при Гавгамале. Молодой вождь оказался пророком. Способы сражения, о которых он говорил Александру, были применены скифами и в конце концов остановили непобедимую армию в её движении на восток. Александр повернул на юг, вверх по течению Реки Песков, к гигантским ледяным хребтам Крыши Мира и Паранамиза, которые мерцали на горизонте ещё в начале похода, почти три года назад. Безмерно отважный, скромный и мечтательный, как всякий тессалиец, Леонтиск ушел из её жизни… Он умер от раны на третий день после сражения, улыбаясь, как положено эллину. Призвав Гефестиона, он передал Таис последний привет и всё имущество, оставленное в Экбатане – немалое количество золота и драгоценностей. Через год по поручению Таис разыскали родственников начальника конницы в селенье близ Фтии, которым афинянка отправила все, за исключением памятных вещей.
Птолемей – храбрый и осторожный, очень дальновидный, не стремящийся к показному блеску, знающий себе цену, но отнюдь не хвастливый, постепенно выдвинулся перед остальными шестью полководцами Александра, как наиболее надежный и всесторонне осмотрительный. Он вел дневник похода и в подробных письмах Таис проявил талант писателя. Его жене казалось, что ничего не может случиться с этим умным воином, которого судьба вела к высокому взлету. Только близость сверхчеловеческого Александра оставляла его в тени…
Таис вернулась к прерванному чтению письма Гесионы.
Фиванка звала её в Вавилон, в свой дом, приобретенный Неархом накануне его отъезда. Александр призвал его на помощь другому моряку – Онесикриту, заместителю Неарха в определении путей и чтению карт. Неарх отправился в Бактриану с отрядом корабельщиков для участия в походе за Индию, к тем самым пределам мира на краю океана, до которых не удалось дойти через степи. За колоссальными горами Парапамиза и Гиндукуша протекала река Инд, где-то на западе сливавшаяся с Нилом. Дальше на юг, всего в нескольких тысячах стадий, находились пределы суши.
Неарх надолго простился с Гесионой. «И представь себе… – Таис мысленно услышала заливистый смех Гесионы,-…последнее известие от Неарха! Отважный мой моряк назначен командовать агрианской конницей, кроме своих соплеменников, критских лучников, которых осталось совсем немного…»
«Мне тоже, видимо, надо оставить надежду на скорое возвращение Птолемея и самой позаботиться о воспитателях сына»,- подумала Таис и быстро пробежала конец письма. Гесиона писала о строящемся в Вавилоне большом театре. Для ускорения доставки материалов Александр приказал разломать и снести башню Этеменанки, содеяв варварство, для истинного эллина немыслимое, даже если башня была сильно повреждена временем.
Статуя Александра, созданная Лисиппом, поставлена во дворе одного из храмов. Нашлись жрецы нового культа, совершают перед ней богослужение… Пряча письмо под кинжал, Таис долгое время сидела в раздумье, слушая ветер в жесткой листве огромных деревьев, затенявших террасу. Резко выпрямилась, ударила в серебряный диск, на восточный манер призывая рабыню, и велела принести принадлежности для письма.
«Первый год сто тринадцатой олимпиады. Гесиона,- радуйся. Думается, надлежит тебе приехать в Экбатану и здесь ожидать возвращения армии из индийского похода. Я живу в этом городе уже три года. Однажды зимой несколько минут падал снег! Так вспомнились родные Афины, где бывают суровые зимы и снег раз в год ложится почти на целый день! Сходство с твоими Фивами ты заметила ещё в первый приезд! И воздух здесь, на возвышенности, немного схож с лучезарным, тонким и животворным воздухом нашей Эллады, дуновением Олимпа и крыльев священных птиц. Повсюду в Азии, за исключением трёх благословенных городов Ионии: Хиоса, Клазомен и Эфеса, солнце тяжёлое, слепящее, угнетает ум и чувства, а пыль застилает горизонт. Даже в Египте свет слишком силен, а воздух не искрится, переливаясь волшебными лучами, в которых так четки все предметы, так облекаются очарованием женщины и статуи, что каждый эллин становится художником. Пора тебе отдохнуть от влажной зимы и мух Вавилона. Я боюсь за Александра, Птолемея, Гефестиона и всех наших людей, проведших эти три года в боях и походах за пределами Персии, от Гирканского Моря Птиц, в степях и горах, где зима несет снежные ветры и холода, никогда не испытанные в Элладе. Сопротивление бактрийцев, согдиан и особенно скифов превысило воображение Александра и возможности его армии. Пробиваясь дальше на восток, армия испытанных ветеранов постепенно растает, а жители покоренных стран, составившие почти половину войска, куда менее надежны.
Возвеличенный неслыханными в истории победами, Александр, божественный фараон Египта, которому уже поклонялись как богу в древнейших городах Месопотамии – Матери Народов, стал ревниво относиться ко всякому противоречию. Прежде, уверенный в своей мудрости и силе, он спокойно выслушивал споривших с ним товарищей. Теперь это кажется ему унижающим достоинство великого царя и завоевателя. К несчастью, азиаты оказались искусными льстецами, готовыми на любые унижения. Мой учитель в Египте как-то сказал, что самая страшная отрава даже для очень мудрого и сильного человека – это постоянное восхваление его и его деяний. Александр выпил полную чашу этой отравы и стал способен на прежде несовместимое с его действительно великой личностью. Ты знаешь уже об убийстве доблестного, хотя и глупо тщеславного Филотаса, начальника гетайров и личной охраны Александра Агемы. Прикончив Филотаса, Александр немедленно послал убийц сюда, в Экбатану, где начальствовал старый испытанный его воин Пармений, и того убили, прежде чем он услышал о казни сына. Обвинения в заговоре против Александра, мне кажется, придуманы услужливыми советниками, дабы оправдать убийства. За этими проявлениями несправедливости последовали другие. Вряд ли ты слышала об избиении бранхид? Когда наше войско с большим трудом и опасностями переправилось через многоводный и быстрый Оксос, называемый ещё Рекой Моря, навстречу появилась огромная толпа оборванных, диких и грязных людей. Они размахивали зелеными ветвями – бранхиями (отсюда их прозвище), плясали и вопили от радости на искаженном до неузнаваемости койне. Так выглядели потомки, внуки и правнуки эллинских пленников, вывезенных Ксерксом в самую глубь Персии для работ на восточных её границах. Александр, отъехав в сторону, хмурясь, рассматривал одичалых оборванцев и, внезапно рассвирепев, приказал перебить всех до единого. Жалкая толпа не успела разбежаться.
В начале похода через богатые зверями леса и степи, на окраине Моря Птиц, Александр охотился на львов, тигров и медведей, поощряя своих друзей к единоборству с могучими зверями на коротких копьях. Один Птолемей не принимал участия в диких забавах, спокойно снося насмешки самого Александра. Однако когда Кратер был жестоко искусан медведем, Александр прекратил охоту…»
Таис устала писать. Позвав Ройкоса, она велела приготовить лошадей: Боанергоса для себя и верную Салмаах, нисколько ещё не состарившуюся,- для Эрис. Чёрная жрица не мыслила прогулки своей госпожи иначе как под своей охраной.
– Все равно нам придется когда-нибудь разлучиться,- выговаривала ей Таис,- не можем же мы умереть вместе в одно и то же мгновение.
– Можем! – спокойно отвечала Эрис.- Я пойду за тобой,- она многозначительно притронулась к узлу волос на затылке.
– А если ты умрешь первая? – спросила афинянка.
– Я подожду тебя на берегу Реки Смерти. Рука об руку мы пойдем в царство Аида. Я уже просила Великую Мать оставить меня дожидаться на полях асфоделей.
Таис внимательно рассматривала эту странную не то рабыню, не то богиню, сошедшую к смертным для её охраны. Чистое и твердое её лицо не выражало свирепую кровожадность, смертельную угрозу для врагов, как некогда казалось Таис. Вера во что-то такое, чего не знала вольнодумная афинянка, победу над страхом и болью, как некогда у девственных жриц Артемис в Эфесе, породивших легенды об амазонках. Но те впадали в священное неистовство менад, сражаясь с яростью диких кошек. А для Эрис характерно выражение, которое скульпторы Афин должны были придать статуе подруги тираноубийц, героини Леэны, а не изображать символическую львицу с отрезанным языком. Суровое поведение Эрис, очевидно, лишь отражение её сосредоточенности и серьёзности – в прямом взгляде её кристально-чистых синих глаз, слегка сведенных вместе бровей, в ясном, чуть-чуть металлическом звуке её голоса. И только темнота её кожи, волос и губ напоминала о том, что это – дочь Ночи, владеющая темным знанием Геи-Кибелы.
Эллины особенно почитали тех своих атлетов-победителей на олимпийских играх, которые одолевали соперников качеством, отсутствующим у простых смертных,- спокойствием, даром и свойством богов.
Поэт говорил, что «все свои годы они хранили медовое спокойствие, самое первое из их высоких дел. Ничего нет выше этого благородства, украшающего каждый прожитый день»…
Спокойствие олимпийского победителя отличало и Эрис, придавая особенный оттенок каждому её жесту и слову. И сейчас Таис с удовольствием смотрела на её прямую посадку на пляшущей, по обыкновению капризной Салмаах. Бережно, как хрупкую милетскую вазу, передала рабыня-сирийка брыкающегося и повизгивающего от восторга Леонтиска. Таис небрежно взбросила его на потник перед собой. Мальчик же сразу вцепился в чёрную гриву обожаемого иноходца. Обе женщины поехали по замощенным улицам, выбирая короткие и крутые спуски и не обращая внимания на восторженные взгляды прохожих. Таис и Эрис давно привыкли к ним. Действительно, эта пара, как в своё время Таис с Эгесихорой, не могла не привлекать внимания. А у юношей попросту захватывало дух, и они долго провожали глазами прекрасных всадниц.
После буйной скачки по полю ристалищ, пустынному и заброшенному после того, как прекратились персидские гонки колесниц, ещё не возобновленные македонцами, Таис вернулась умиротворенная. Смыв пыль и уложив усталого сына, афинянка вернулась к письму в другом настроении.
«Александр,- писала она,- всё более отдалялся от своих воинов и даже военных советников, философов, географов и механиков.
Великий македонец совершил подвиг, превосходящий деяния мифических героев – Геракла, Тесея и Диониса. Эллада всегда была обращена более к востоку, чем к темному и дикому Западу. Она как бы тянулась к древним искусствам и великому знанию, накопленному в исчезнувших царствах, через зацепившуюся за край Азии Ионию, через легендарный Крит. Александр, широко распахнул ворота Востока. Туда, на свободные или опустошенные войной земли, хлынул поток предприимчивых эллинов: ремесленников, торговцев, художников, учителей. Македонцы со своими награбленными в войне деньгами и рабами получали обширные имения и селились в местах куда более плодородных и теплых, чем их гористая родина. Новые города требовали съестного, дерева и камня для построек. Воины жили в достатке и быстро обогащались. Так велики оказались завоеванные страны, что в Элладе стали чувствовать недостаток людей, подобно тому, как это ранее случилось в Спарте, отдавшей своих мужчин в качестве наемников и окончательно сникшей в последнем усилии борьбы против Александра. Подобно Македонии, отдавшей боеспособное население в войско Александра пополнять его убыль. Вся Эллада постепенно обезлюдеет, устремляясь в Азию, рассеиваясь среди масс её населения и по необъятным просторам степей и гор. Если так пойдет, то в какую Элладу мы вернемся?…»
Таис задумалась, пощекотала подбородок тростинкой и решила не философствовать более, а вернуться к более близким чувствам.
«…Александр и все македонцы ожесточились в тяжёлой войне,- продолжала афинянка письмо,- взаимные отношения подчиненных и властителя сделались натянутыми, как никогда прежде. Униженная покорность новых соратников сделала полководца ещё чувствительнее. Забылась прежняя мечта о гомонойе – равенстве людей в разуме. Божественность великого македонца стала доказываться способами, более приличествующими вождю дикого племени, нежели владыке мира. Александр с помощью персидских советников вздумал ввести обычай простираться перед ним на земле, но натолкнулся на резкое сопротивление старых сотоварищей. Когда ветераны – полководцы и воины личного окружения Александра – гетайры увидели своего вождя восседающим на троне из золота, в длинном персидском одеянии, с высокой тиарой на голове, они сначала рассмеялись, спрашивая Александра, какой маскарад или игру он затеял. Каллистен, афинский философ, присланный Аристотелем, полный энтузиазма, вначале поверил в божественность Александра и начал писать «Анабазис» – историю, прославляющую его походы. Теперь он первый заявил, что обожествление никогда не имело место при жизни любого героя, даже сына бога. Геракл с его величайшими подвигами, Дионис, совершивший первый поход в Индию, были возведены в божественное достоинство лишь после смерти. В своей земной жизни Дионис был фиванцем, а Геракл – аргивянином. Поклонение живому человеку, хотя бы и сыну бога, противоречит духу эллинизма и является не более как варварством.
«- Александр не бог,- публично заявил философ,- не сын Зевса от земной женщины. Он самый храбрый среди храбрых, самый умнейший из всех талантливых полководцев. Только деяния его, божественные по значению, могут создать ему славу героя и возвеличить до полубога».
Александр затаил злобу на Каллистена. Философа поддерживали македонские ветераны, но он не имел влиятельных друзей. В конце концов вместе с юношами из ближайших прислужников царя его осудили за намерение убить Александра и ещё за какие-то преступления. Юношей побили камнями собственноручно военачальники Александра, а Каллистена заковали в цепи, посадили в клетку и, по последним слухам, повесили в Бактриане. Однако иростирание перед собой Александр отменил. Ещё до того, отступив от Реки Песков в Мараканду, Александр много пил, стремясь облегчить страдания – головные боли после ранения камнем. В припадке ярости он убил Чёрного Клейта, верного, туповатого гиганта, дважды спасавшего его жизнь, брата Ланисы, няни Александра в Пелле. После тяжких приступов меланхолии и раскаяния Александр отправился штурмовать заоблачную крепость Бактрианы. Там он женился на дочери бактрианского вельможи Роксане, схваченной как военная добыча.
Птолемей писал, что брак не смягчил порывов жестокости, повторявшихся всё чаще. Даже им, ближайшим друзьям, надлежало соблюдать большую осторожность в отношениях с царем.
Еще в начале странствования по восточным степям Александр заменил свой шлем с львиной головой на другой, украшенный крыльями большой птицы. Местные жрецы уверяли, будто в царя вселился Симург – дух высоких холмов, спускающийся на землю в образе грифа, чтобы помочь людям в их бедах.
Не знаю, чем помогал Александр жителям восточных степей…»
Таис оборвала начатую фразу, тихо засмеялась и дописала: «Видишь, я попала под влияние Птолемея. Мудрый воин любит предсказывать беды и перечислять прошлые несчастья, хотя это нисколько не мешает его храбрости и веселому нраву. Слишком веселому в том, что касается женщин! Тут он поистине равен Александру в неутомимости исканий. Впрочем, ты это знаешь. Давно, ещё в Египте, ты предсказала ему, что женщин у него будет много, а богиня одна. Теперь эта «богиня» – его жена, и что же дальше?
Довольно, я устала писать, а ты утомишься читать. Приезжай сюда, в Экбатану, и мы с тобой наговоримся вдоволь, покатаемся на лошадях, потанцуем. Я познакомлю тебя с друзьями. Здесь собралось много поэтов, философов, художников, музыкантов и артистов. Здесь и Лисипп со своей мастерской, и эвбеец Стемлос, славный статуями коней, знаменитая певица Аминомена… много прекрасных людей. Сюда же, в ожидании Александра, прибывают путешественники из очень далеких стран Индии, Иберии. Приезжай, тебе будет веселее, чем одной в Вавилоне! Не будем слишком страдать за наших мужей. Помимо боевых и походных тягот у них есть своя доля счастья. Птолемей писал о необъятных равнинах, поросших ароматным сильфием, о захватывающем дух зрелище исполинских снежных гор, ряд за рядом, вершина за вершиной заграждающих путь на юг и восток. О горных озерах волшебной голубизны, таких же глубоких, как небо. О невообразимом просторе степей, где плоские холмы, увенчанные странными изваяниями плосколицых и широкобёдрых женщин, вздымаются бесконечной чередой, как волны моря между Критом и Египтом. И наверное, выше всего для них чувство каждодневных перемен, ожидание неслыханных чудес по мере приближения к пределам суши…
Птолемей писал, что чем ближе они продвигаются к Индии, тем больше становится деревьев, одинаковых с нашими в Элладе. Ели и сосны в горах за Парапамизом совсем такие же, как в горах Македонии, иногда кажется – приходишь снова на родину. Этому нет объяснения…»
Таис закончила письмо, запечатала и, чтобы оно ушло поскорее, велела отнести в дом начальника города и казначея Гарпала, заменившего убитого Пармения. Четыре тысячи пятьсот стадий – немалое расстояние отделяло Экбатану от Вавилона, но ангарейном – государственной почтой – письмо шло всего шесть дней.
Утомившись писанием (Птолемей поставил Таис условие не пользоваться искусными писцами, раскрывателями всех секретов), афинянка спустилась к бассейну у лестницы, куда Птолемей провел воду горного источника, холодную даже в жаркую пору. С веселым воплем она кинулась в раковиноподобное углубление, через которое, журча, переливалась чуть зеленоватая вода. На крик прибежала Эрис, никогда не упускавшая случая поплескаться и потом растереть меднокожую госпожу толстым и жестким покрывалом.
Едва она успела осушить крупные капли, как явился посланный Лисиппа. Великий ваятель звал Таис, почему-то вместе с Эрис, посетить его дом завтра в утренние часы.
Таис протянула письмо чёрной жрице со словами:
– Приглашают и тебя! Кто-то хочет делать с тебя статую. Давно пора, я удивляюсь ваятелям, хоть раз увидевшим тебя… хотя сам Лисипп и его ученики любят изображать мужей, военные сцены, лошадей и мало интересуются красотою жен!
Эрис отвела руку афинянки с письмом.
– Ты забыла, я не умею читать на твоем языке, госпожа. И разве почтенный Лисипп тоже забыл, что я обязана идти с тобой?
– Ты всегда сопровождаешь меня, верно. Если Лисипп упоминает тебя в приглашении, значит, до тебя есть какое- то дело. Какое? У скульптора прежде всего – ваяние. Превыше всего в жизни мы, эллины, считаем совершенство человека, гармонию его развития, физического и духовного, каллокагатию, как мы говорим. А в искусстве – изображение человека. Оттого неисчислимо количество статуй и картин в наших городах и храмах, каждый год прибавляются новые. Ты хотела бы, чтобы с тебя сделали статую богини или нимфы?
– Нет. Вернее – мне безразлично. Но если ты прикажешь…
– Конечно, прикажу. Имей это в уме, если будет предложено… и не три меня с такой силой! Я ведь не статуя.
– Ты лучше всех изваяний в мире, госпожа.
– Много ли ты видела их? И где?
– Много. Мне пришлось путешествовать девочкой в свите главной жрицы.
– Я ничего не знаю об этом! – удивилась Таис.
Чёрная жрица позволила улыбке на мгновение осветить своё лицо.
Александр велел построить для Лисиппа огромную мастерскую при дворце персидского вельможи, подаренном скульптору для жилья. В комнатах, за толстыми стенами из красного камня, всегда царствовала прохлада, а зимой приходилось топить. В полукруглых нишах горели сухие кедровые поленья с добавлением ароматических веток тимьяна, лаванды, розмарина или ладанника.
Теперь, поздней весной, стало жарко. Лисипп принял гостей на веранде, под высокой крышей, подпертой пальмовыми столбами и обнесенной барьером из розового гранита с близлежащих гор. Веранда служила и мастерской и аудиторией для учеников, съехавшихся из Эллады, Ионии, Кипра и даже Египта, чьи мастера стали перенимать приемы своих прежних учеников – эллинов, около семи веков назад начавших учиться у египтян.
Обычно присутствовали несколько философов, богатые ценители искусства, поэты, черпавшие вдохновение в мудрых беседах, путешественники из дальних стран, до которых дошла весть об открытом доме знаменитого художника.
Лисипп, давний друг афинянки, орфик высокого посвящения, обнял Таис за плечи. Оглядевшись, он поманил замершую у входа Эрис и молча указал на широкую скамью, где сидели двое его учеников. Бывшая чёрная жрица блеснула глазами в их сторону и уселась на краешке, подальше от веселых молодых людей. Те посылали ей восхищенные и многозначительные взгляды, дополненные жестами. Тщетные попытки! С таким же успехом они могли привлечь внимание любой из статуй, в изобилии украшавших мастерскую, дом и сад Лисиппа!
– Пойдем, афинянка, я покажу тебе старого друга и твоего соотечественника, скульптора Клеофрада. Он презирает войну, не делает статуй царей и полководцев, только лишь жен, а потому не столь знаменит, как того заслуживает. К тому же он знает тебя…
Таис собралась возразить, но слова застряли у неё в горле. Эти жесткие голубые (глаукопидные, как у самой Афины) глаза, шрамы на лице, под густой седой бородой и на руке, воскресили в памяти мимолетную встречу у Тесейона на пути к холму Нимф!
– Я пообещал увидеть тебя через несколько лет,- сказал Клеофрад своим низким голосом, – что ж, прошли две олимпиады, и я вижу не девчонку, а женщину в расцвете сил и красоты. Тебе, должно быть, сейчас лет двадцать шесть.- Ваятель бесцеремонно оглядел Таис.- Ты рожала?
– Да,- почему-то послушно ответила афинянка,- один раз…
– Маловато – надо бы два. У женщины такой, как у тебя, силы и здоровья это только улучшит тело.
– Гнезиотес ап’амфойн,- сказал Лисипп на аттическом наречии, указывая на Таис, и она вдруг покраснела от прямого взгляда одного и прямых слов второго художника.
– Да, ты прав! – согласился суровый Клеофрад.- Чистота происхождения по обеим линиям – отца и матери. Ты будешь моей моделью, афинянка! Судьба назначила тебя мне! Видишь, я ждал терпеливо твоей зрелости.- Он вперил в Таис повелительные глаза.
Помолчав, Таис кивнула.
– Ты выбираешь опять то, что не принесет тебе богатства,- задумчиво сказал Лисипп.- Таис слишком, обольстительна для образа богини, слишком мала и гибка для коры, не грозна для воительницы. Она – женщина, а не канон, образ, веками установившийся в эллинском искусстве.
– Мне думается, ты прав и не прав, великий мастер. Когда ты создавал своего Апоксиомена[18], образ атлета, ты смело отошел от Поликлетова канона, и прежде всего от Дорифора. И я понимаю почему. Дорифор – канон могучего спартанца, воина, который создавался у лакедемонян за тысячелетие выбора родителей, убиения слабых и труднейшего воспитания силы и выносливости. Огромная грудная клетка, брюшные мышцы, в особенности косые боковые, неимоверной толщины. Такой человек может бежать в тяжёлой броне много стадий, вести бой с массивным щитом и копьем дольше любого воина любого народа, останется невредим под колесами тяжёлой повозки. Так и было до появления сильных луков и камнеметов. Спартанцы били всех врагов без исключения.
– Ты очень верно понял меня, Клеофрад, хоть ты и ваятель жен. Мой Апоксиомен легче и подвижнее. Однако ныне снова всё переменилось. Воины пересели на коней, а пехота бьется не один на один, как прежде, а сотнями бойцов, скованными в единую машину дисциплиной и умением сражаться совместно. Отошли времена и Дорифор и Апоксиомена!
– Не совсем, о Лисипп,- сказала Таис,- вспомни гипаспистов Александра, завоевавших звание «Серебряных щитов». Им понадобилось и тяжёлое вооружение, и стремительный бег, и сила удара.
– Правильно, афинянка. Но это особая часть войска, вроде боевых слонов, а не главная масса воинов.
– Боевых слонов, какое сравнение! – засмеялась Таис, умолкла и добавила: – Всё же я знала одного спартанца. Он мог служить моделью для Дорифора…
– Конечно, такие мужи ещё есть, – согласился Лисипп.- Они стали редкостью именно потому, что более не нужны. Слишком многое надо для создания их, слишком это долго. Войско теперь требует всё больше людей и поскорее!
– Мы говорим о мужчинах,- пророкотал Клеофрад,- разве для того мы позвали Таис?
– Да! – спохватился Лисипп.- Таис, помоги нам. Мы начали спор о новой статуе и с нашими гостями,- ваятель показал на группу из четырех человек с густейшими бородами и в странных головных повязках, стоявших особняком от завсегдатаев дома,- индийскими ваятелями – разошлись в главных критериях женской красоты. Они отрицают выдающуюся прелесть статуи Агесандра, и вообще модная ныне скульптура жён им кажется стоящей на неверном пути, не так ли? – Он повернулся к индийцам, и один из них, видимо, переводчик, быстро проговорил что-то на красивом певучем языке.
Один из гостей с самой дремучей бородой энергично закивал и сказал через переводчика:
– Наше впечатление: эллинские художники перестали любить жён и теперь больше любят мужей.
– Странное впечатление! – пожал плечами Лисипп, а Клеофрад впервые широко, с оттенком злорадства, улыбнулся.
– Я ничего не знаю! – запротестовала Таис.- Кто такой Агесандр и что за статуя?
– Новый скульптор появился, великий мастер. Его статуя Афродиты для храма на Мелосе,- пояснил Лисипп,- прославилась среди ваятелей, хотя, мне кажется, она больше похожа на Геру.
– Моделью служила явно не эллинка, а скорее всего сирийка. У этих женщин прекрасные груди и плечи, но отсутствует талия, зад плоский и вислый. Ноги всегда негармонично тонкие,- перебил Клеофрад.
– Все это Агесандр умело задрапировал,- сказал Диосфос, ещё один ваятель, знакомый Таис.
– Но не сумел скрыть неуклюжей средней части тела,- возразил Лисипп,- и плохо развитой нижней части живота.
– Не понимаю восторгов,- спокойно сказал Клеофрад,- я не обсуждаю мастерства Агесандра, и нет у меня зависти к его великому умению, а только неприятие выбора модели. Разве у его богини эллинское лицо? Он придал ей канонический профиль, но кости головы покажутся хрупкими и узкими, как то и следует для сирийки или иной женщины из народов восточного берега. Разве никто не заметил, как сближены её глаза и узки челюсти?
– Что ж в этом плохого? – усмехнулся Стемлос.
– Плохо даже для твоих лошадей,- парировал Клеофрад.- Вспомни широкий лоб Букефала. А для нас, эллинов, древних критян и египтян самый излюбленный образ – это Европа, переводи как хочешь это древнее имя: эвриопис – широкоглазая или эвропис – широколицая, а вернее, и то и другое. До сих пор кости Европы носят на празднике Эллотии на Крите в огромном миртовом венке. Следовало бы и нам, художникам, больше смотреть на своих жён и их прародительниц, а не щеголять поисками чужеземных моделей, которые, может быть, и хороши, но наши – прекрасней.
– Здоровья тебе, Клеофрад! – воскликнул Лисипп.- Одно из многих прозвищ моей приятельницы Таис как раз – широкоглазая. Разве ты не заметил, как похожа она лицом на Афину Партенос Фидия? Знаешь, та парадигма – модель для нескольких копий, в короне и с глазами из хризолита?
К удивлению присутствующих, индийцы тоже стали кланяться, складывая руки и восклицая что-то одобрительное.
– Тебе-то хорошо, Эвриопис,- улыбнулся Лисипп афинянке, посмотрел на Эрис и добавил: – Она тоже. Но ведь мы звали тебя послужить моделью для спора. Придется тебе и Эрис постоять обнаженными.
– Зачем Эрис?
– Мы хотим посмотреть в тебе сочетание древней критской и нашей, эллинской, крови. А у Эрис тоже слились древняя нубийская и другая, ливийская, что ли.
– Я не знала,- нахмурилась Таис,- и не накрасила сосков.
– Они у тебя естественно темные,- возразил Лисипп.
– У тебя на всё есть убеждение,- вздохнула афинянка.
– Как и следует учителю, – шепнул ваятель. – Стань сюда,- оп показал на тяжёлый широкий табурет для модели. Таис послушно сбросила одеяние на руки не терявшей спокойствие Эрис. Общий вздох восхищения пронесся по мастерской. Здесь все преклонялись перед женской красотой, ценя её как величайшую драгоценность природы.
– Морфе телитерес гоэтис (О чарующие, обворожительные женские формы)! – воскликнул один из молодых поэтов, хиосец. Клеофрад замер, приложив ладонь щитком к левому виску, и не сводил глаз с меднозагорелой фигуры, стоявшей непринужденно, как будто наедине с зеркалом, а не на подставке перед собравшимися. Спокойная уверенность в собственном совершенстве и в том, что она не может вызвать среди художников ничего, кроме благоговения, окружили молодую женщину ощутимым покровительством бессмертных.
– Нашел ли то, что искал? – спросил Лисипп.
– Да! – почти крикнул Клеофрад.
Индийцы вздрогнули, с удивлением взирая на загоревшегося вдохновением эллина.
– Вот древнейший облик жены,- с торжеством сказал Лисипп,- крепкая, невысокая, широкобёдрая, круглолицая, широкоглазая – разве она не прекрасна? Кто из вас может возразить? – обратился он к ученикам.
Лептинес, ваятель из Эфеса, сказал, что именно этот облик два века назад придавали художники Ионии, хотя бы Экзекиас или Псиакс. Они будто копировали её лицо и тело – ваятель показал на Таис,- все, вплоть до круто выпуклых мышц позади, которые так слабы на статуе Агесандра и на произведениях многих афинских современников.
– Я не могу пояснить тебе причину,- сказал Лисипп,- всего два канона скульптур модны с прошлого века. Один – в подражание непревзойденным Корам Акрополя – воспроизводит высокую жену с могучей грудной клеткой, с широко расставленными грудями, широкими плечами и брюшными мышцами, подобными атлетам-мужам. Они малоподвижные и не нуждаются в сильном развитии задних мышц, поэтому более плоски позади. Другой канон, введенный Поликлетом, Кресилаем, может быть даже Фрадионом,- это широкоплечая, узкобёдрая, малогрудая жена, без талии, более похожая на мальчика, также с неразвитыми позади мышцами. Таковы бегуньи, амазонки, атлетки этих художников. Ты, эфесец, знаешь статуи, что создали для святилища Артемис в твоем городе названные мною ваятели сто или больше лет?
– Они испортили облик Артемис и амазонок,- воскликнул Лептинес.- Влюбленные в юношей-эфебов, они старались в жене найти тот же образ мальчика. А зачем истинному мужу мальчик вместо жены? Простая и суровая жизнь моих предков, бежавших от дорийских завоевателей на берега Малой Азии, создала крепких, сильных, гибких жён небольшого роста. От них и карийских и фригийских жен, что ушли дальше к северу и добрались до Понта, на реке Термодонт возник город амазонок. Они служили Артемис с девизом «никакого подчинения никакому мужу».
– Как интересно ты говоришь, ваятель! – воскликнула Таис.- Так я – жена для нелегкой жизни?
– Или чистого древнего рода, тех, кто жил трудно, – отвечал Лептинес.
– Эфесец, ты увлек нас в сторону,- вмешался Лисипп,- хотя и говоришь интересно. Эрис, становись сюда! – он показал на второй табурет, рядом с Таис.
Чёрная жрица вопросительно посмотрела на хозяйку.
– Становись, Эрис, и не смущайся. Это не обычные люди, это художники. И мы здесь не просто жены, а воплощение богинь, нимф, муз – всего, что возвышает мужа-поэта, устремляя его мечты в просторы мира, моря и неба. Не сопротивляйся, если они будут ощупывать тебя. Им надо знать, какие мышцы скрыты под кожей, чтобы изобразить тело правильно.
– Я понимаю, госпожа. Почему здесь только мужи, а нет жен-ваятельниц?
– Ты задала глубокий вопрос. Я спрошу Лисиппа. Самой мне думается, что между нами нет такой любви и стремления к облику жены, как у мужей. А до понимания красоты вне личных отношений мы ещё не доросли… может быть, из последовательниц Сапфо лесбосской есть и ваятели-жены?
Эрис стала рядом, темная, как египетская бронза, без того уверенного, кокетливого превосходства, какое переполняло Таис, но с ещё большим спокойствием равнодушной к земным хлопотам богини, лишь юная живость которой избавляет от впечатления суровой, даже печальной судьбы.
– Бомбакс! – издал возглас изумления Лептинес.- Они похожи!
– Я так и полагал, – сказал Лисипп,- Одинаковое назначение их тел и равная степень гармонии ведут к неизбежному сходству. Но разберем эти черты по отдельности, чтобы понять Агесандра и его предшественников, повернувших моду эллинской скульптуры к чуждым образам и моделям. Ты, Клеофрад, и ты, Лептинес, хотя и молодой, но, видимо, смыслящий в истинном языке форм тела, будете поправлять или дополнять меня, не слишком большого знатока женской 'красоты.
Не следует повторять распространенной ошибки художников Эллады, от которой были свободны ваятели и живописцы Египта и Крита. Особенно это важно, когда вы стараетесь создать собирательный образ, назначенный донести красоту до всего народа, а не только сделанный для одного заказчика и рождающийся служить лишь двоим: ему и самому художнику. Часто боги, одаряя художника даром видения и повторения, вкладывают ему нежную, чувствительную душу, отнимая за это часть мужества…
Лисипп заметил, как вспыхнули щеки и сошлись брови у его слушателей.
– Я не хочу обвинить художников в малой мужественности в сравнении со средним, обычным человеком. Я говорю о геракловом мужестве в гневной душе, наполняющем героев и людей выдающихся. По сравнению с ними вы нежны…
– И что же в этом плохого? – не стерпел Лептинес, перебив учителя.
– Ничего. Но спрос с большого художника, как с героя, не меньший, если он задался созданием великого произведения искусства! А малое мужество ведет нас к ошибке в выборе модели и образа жены – мы говорим о женах, и здесь это важнее всего. Как часто художник выбирает модель и создает изваяние девы или богини с крупными чертами лица, мужеподобную, широкоплечую и высокую, поддаваясь своему нежному изъяну. Герой никогда не выберет такую, не выберет её и сильный, мужественный человек, водитель людей. Герою нужна жена с мелкими чертами, полная женственной силы, небольшая и гибкая, способная быть ему подругой и могучее потомство вырастить. Такие избранницы были ведомы художникам ранних времен, ибо сами они были одновременно и воинами, и земледельцами, и охотниками…- Смотрите и слушайте! Рост обеих, как и полагается Харитам, невысок и почти одинаков. У Таис он,- Лисипп прищурил безошибочный глаз,- три локтя три палесты, у Эрис на полпалесты выше. Это меньше современного нашего канона персидских и финикийских жён в жизни.
Вторая важная особенность – сочетание узкой талии с крутизной бедер, образующих непрерывные, без малейших западинок линии амфоры, издревле воспетые нашими поэтами и когда-то столь ценившиеся ваятелями. Теперь, с Поликлета до новомодного Агесандра, что у жён брюшные мышцы такие же, как у мужей, а бёдра…- про них забыли. Глубокая ошибка! Вот смотрите.- Он подошел к Таис, провел ладонями по её бёдрам.- Широкий таз жены-родительницы требует уравновешивания. Чем? Конечно, развитием тех мышц, которые слабы у мужей и менее им нужны. Вместо толстого слоя верхних мышц живота хорошо сложенная жена имеет глубоколежащие мышцы, вот эти.- Лисипп надавил на бок Таис так, что у ней вырвался полувздох, полустон.
Эрис бессознательно подняла руку к узлу своих волос.
– Не хватайся за нож, охранительница,- улыбнулся ей художник.- За твою свирепость я буду показывать на тебе.- И Лисипп перешел к Эрис, кладя свои шершавые, высветленные работой в мокрой глине руки па её темную кожу.
– Вот видите, и у ней тоже очень сильна мышца, скрытая под косой брюшной. Она широким листом распространяется отсюда, от нижних рёбер до костей таза и до лобка. К средней линии от неё лежит ещё одна, в форме пирамиды. Смотрите, как резко она выделяется под гладкой кожей.- Лисипп коснулся пальцами холмика на лобке. Эрис не дрогнула.
– Эти мышцы поддерживают нижнюю часть живота и вдавливают её между выпуклыми передними сторонами бедер, у пахов. Это также результат их усиленного развития. Запоминайте лучше, ибо тут очень наглядны отношения, обратные статуе Агесандра, у которой живот внизу слишком сильно выступает. Насколько я понимаю, восхитительную выпуклость бедер спереди дают упражнения мышц, поднимающих ноги вперёд. Но этого мало. У нее,- ваятель перешел к Таис,- чрезвычайно сильны те глубокие мышцы, что притягивают ногу к тазу. И у крито-эллинки, и у нубийки нет ни малейшей западинки против сочленения ноги с тазом. Это тоже не случай. Многие обладают этим даром Харит от рождения. У Таис очертания бедер ещё круче от упражнения идущих сзади и вверх мышц: вот этой, посредине между двух больших, и других, которых не прощупать, но они приподнимают слой верхних. Все они соединяют таз и бедро, поворачивают ногу, отводят её назад и в сторону, выпрямляют туловище. Я бы назвал их танцевальными, а те, что сводят ноги,- наездническими! Запомните: жены должны развивать свои глубокие мышцы, а мужи – наружные. Имейте это перед собой, когда создаете образ прекрасный, здоровый и гармоничный, сильный без грубости, какими и надлежит быть дочерям Эллады. И не только Эллады – всей ойкумены! Гибкость без утраты силы Эроса и материнства! Вот идеал и канон, далекий от милосской статуи Агесандра, и в равной степени от бегуний и амазонок Поликлета. Жена не есть нежный юноша – она противоположна и более сильна. У жён всех народов распространены танцы с извивами талии, виляниями и покачиванием бёдрами. Это естественные для них движения, упражняющие глубокие мышцы, создающие гибкую талию и полирующие внутренние органы её чрева, где зачинается и создается дитя. Там, где нет этих танцев, ибо, как я слышал, некоторые народы их запрещают, там деторождение мучительно и потомство слабее.
Великий ваятель закончил речь и отступил, довольный, а бурный восторг учеников, слушавших затаив дыхание, выразил общее согласие.
Клеофрад перешел со своего места и встал между Таис и Эрис.
– Никто не мог сказать более ясно и мудро, чем ты. Я добавлю только одно, может быть потому, что агесандровская Афродита запомнилась как пример, мне антагонистический. Взгляните, перед вами две прекрасные жены очень разных народов. Великий Лисипп сразу показал нам, насколько они похожи, созданы богами по одному канону. Но он забыл об очень важной черте красоты – у обеих груди расположены высоко, широкочашные и более округлы, чем у модели Агесандра. У его Афродиты, несмотря на зрелость тела, груди приострены, как в юности, и в то же время их метрические средоточия по меньшей мере на целый дактиль опущены ниже, чем у Таис и Эрис. Это не ошибка мастера, а лишь слепое следование модели – у сириек нередки такие пропорции.
– Ты прав, Клеофрад, я хуже тебя запомнил творение Агесандра, и я согласен с тобою, – ответил Лисипп.
И великий скульптор Эллады, и оставшийся безвестным мастер немногих изваяний женщин, если бы смогли прозревать будущее, огорчились бы куда сильнее, узнав, что тысячелетия спустя неправильная трактовка Агесандром женского тела будет принята художниками грядущего за истинный канон эллинской красоты…
– Ты тоже хочешь добавить что-то, Лептинес? – спросил Лисипп. Эфесский ваятель простер руку, призывая к тишине.
– Ты также ничего не сказал о задней стороне тела.
– Там нет особенностей в сравнении х c Агесандром, то есть со статуей, пробудившей спор между нами,- нахмурился Лисипп.
– Нет, великий мастер, есть! И ты сам сказал об опущенных и плоских ягодицах сирийской модели Агесандра. Как видишь, наша модель сфайропигеон (круглозадая).- Он провел ладонью по воздуху, повторяя очертания Таис и не смея коснуться тела знаменитой красавицы.
– Да, конечно! Причина та же – развитие танцевальных мышц, выгибающих тело назад и вперёд. Их наибольшая выпуклость перемещена выше и сильнее выступает, образуя резкую округлость. Милосская статуя плоска в верхней части, модели Поликлета и Кресилая вообще плоскоспинные. Глядя на эти модели, ясно видишь, что, танцуя не только балариту, но даже эвмелейю, они не достигнут первенства. А наши гостьи способны на любой самый трудный танец, не правда ли, Таис?
– Зачем спрашивать у «четвертой Хариты»? – воскликнул Лептинес. – Может ли она? – он указал на Эрис.
– Покажи им, Эрис, прошу тебя, что-нибудь из танцев Великой Матери,- сказала Таис,- это нужно для них.
– Зачем?
– Для понимания женской силы и красоты, для создания изображений богинь, захватывающих воображение тех, кому не пришлось в жизни встретить тебе подобных.
– Хорошо, госпожа!
И чёрная жрица повела плечами, изворачиваясь винтом то в одну, то в другую сторону, несколько раз перегнулась, разминаясь.
Окружающие поспешно отступили, толкая друг друга.
Эрис вынула из волос кинжал и благоговейно подала его Таис. Лептинес попытался было посмотреть оружие, но Эрис так сверкнула на него глазами, что он отдернул руку. Зато Лисиппу она позволила взять кинжал. Великий художник замер при виде древней драгоценности. Узкий клинок из твердейшей чёрной бронзы, отделанный параллельными золотыми бороздками, увенчивал рукоятку из электрона в форме тау очень тонкой работы. Верхняя горизонтальная перекладина, слегка выгнутая, с головами грифов на обоих концах, была отлита заодно с утолщенной посередине цилиндрической ручкой, пересеченной поперек кольцеобразными бороздками. Между бороздками, с внешней стороны, ручку украшали три круглых чёрных агата. У клинка рукоятка разветвлялась надвое, охватывая утолщенное основание двумя когтистыми лапами грифов. Оружие создавали мастера, умершие немало веков тому назад. Оно стоило больших денег, однако все чёрные жрицы были вооружены точно такими кинжалами. Таис взяла нож у Лисиппа, и Эрис облегченно вздохнула. Повернув голову к Таис, она попросила напеть утренний гимн Матери Богов, известный афинянке.
– Начни медленно, госпожа, и ускоряй ритм через каждую полустрофу.
– «Ранней весной я иду по белым цветам асфоделей,- начала Таис»- выше встает солнце, ускользает тень ночи…»
Эрис подняла руки над головой, сложив их особенным способом – ладонями вверх, и медленно стала выгибаться назад, устремив глаза на свою грудь. Когда темные кончики её широких, как степные холмы, грудей встали вертикально, будто указывая в зенит неба, Эрис повернула лицо направо и, отбивая ритм правой ногой, начала поворачиваться справа налево, поднимая и вытягивая для равновесия правую ногу. Между полузакрытыми веками её глаз просвечивали полоски ярких голубых белков, а рот сложился в недобрую белозубую усмешку.
Таис ускорила ритм напева. Не меняя позы, Эрис вращалась то в одну, то в другую сторону, неуловимо перебрасывая ступни босых ног.
Лисипп радостно показывал на неё – кто, кроме особо подготовленной танцовщицы, мог бы сделать такое?
Таис хлопнула в ладоши, останавливая чёрную жрицу, и та, распрямившись рывком, замерла.
– А теперь покажи им ещё священный танец мю,- сказала афинянка.
– Здесь, перед сборищем мужей? – усомнилась Эрис.
– Говорю тебе, это не просто мужи, а художники и поэты. Покажи только вступление…
Эрис послушно встала в позу ореады дионисийских мистерий: руки сплетены в пальцах и положены на голову, тело выпрямлено, ступни скрещены, упираясь на пальцы. Афинянка попросила барабан или бубен. Инструмента в доме ваятеля не оказалось. Принесли огромный систр – полумесяц из сильно звенящего серебряного сплава, подвешенный на двух цепочках. Таис ударила деревянным молотком. Гулкий звон наполнил весь дом. Эрис вздрогнула, а систр продолжал звенеть, не давая ритма. Таис стала прижимать пальцами рог серпа вслед за ударами. Получилась нужная отрывистость ритма.
Удар – правое бедро Эрис выдалось в резком изгибе, чтобы опасть со следующим звоном систра, в то время как мышцы по обе стороны пахов вздулись, углубляя нижнюю часть живота. Ещё удар – выступило левое бедро, а талия вжалась сильной западиной, как будто её перетянули веревкой. Казалось, по линиям тела Эрис прочертилась буква МЮ, священный женский знак. С повторением мелодии систра знак за знаком проносились по телу чёрной жрицы, ускоряя свой бег.
Фрагмент танца, который удавалось целиком увидеть лишь немногим, произвел сильнейшее впечатление на индийских художников. Старший из них склонился вперёд, простирая руки. Эрис остановилась. Он сорвал драгоценный камень, сверкавший над его лбом в головной повязке, и протянул Эрис, проговорив что-то на своем непонятном языке. Эрис посмотрела на хозяйку, та – на переводчика.
– Наш прославленный мастер подносит свою единственную драгоценность в знак предельного восхищения совершенством души, тела и танца: всех трёх главных составляющих читрини,- сказал переводчик.
– Видишь, Эрис? Придется взять дар. От такого знака уважения не отказываются. Чужеземец разглядел в тебе совершенство души, а вот нашим мастерам твоё положение мешает,- тихо прибавила Таис своей рабыне.- Как сказал индиец? Читрини? Что это такое? – громко спросила она.
– Попросим почтенного гостя разъяснить,- поддержал Лисипп.
Пожилой индиец попросил доску с нанесенным на неё слоем алебастра. Такие употреблялись художниками для больших эскизов. Переводчик выступил вперёд, поклонился, воздел руки и сложил их передо лбом в знак готовности служить гостю и хозяину.
– Поклонение женщине, её красоте у нас, мне кажется, сильнее,- начал индиец,- и сила прекрасного в нашей стране больше, чем у вас. Мы считаем, что любовное соединение мужчины и женщины в должной обстановке увеличивает духовность обоих и улучшает Психею – душу зачинаемого потомства. Сами великие и величайшие боги не только покорны чарам небесных красавиц – апсар, гетер в вашем понимании, но и пользовались ими как могущественным оружием. Главная гетера небес Урваши назначена соблазнять мудрецов, когда они достигают слишком высокого совершенства в могуществе с богами. У нас физическая любовь возвышена не только до служения красоте и тайнам природы, как в Элладе, но до служения богам, как это было у предков индийского народа на Крите, в Азии и Финикии.
В сонме богов и богинь многочисленны солнечные красавицы небес – сурасундари, или апсары, помощницы Урваши. Одно из главных дел их – вдохновлять художников на создание прекрасного для понимания и утешения всем людям. Солнечные девушки несут нам, художникам, собственный образ и потому называются читрини: от слова «читра» – картина, изваяние, словесное поэтическое описание. Наделяя волшебной силой искусства, способностью творить чудо красоты, читрини подчиняют нас всеобщему закону: кто не выполнит своей задачи, теряет силу и слепнет на невидимое, становясь простым рукоделом…
– Как это похоже на орфическое учение о музах,- шепнул Лисипп Таис.- Недаром, по преданию, Орфей принес свои знания из Индии.
– Или Крита,- чуть слышно ответила афинянка.
– Один из главных секретов мастерства художников,- продолжал индиец,- неисчерпаемое многообразие красок и форм мира. Душа любого человека всегда найдет отклик на свой зов (если позовет), а тайна разожжет интерес. Но есть главные формы, как и главные боги. Выражение их – самое трудное и требует от мастера возвышенного подвига. Зато созданное переживет горы и реки на лике Земли, уподобившись вечной жизни высшего мира.
Вот почему весь сонм читрини отличается общими, свойственными им всем чертами. Женский облик этот описан поэтом за полторы тысячи лет до нас.
Индиец простер руки, заговорил нараспев на каком-то другом языке, очевидно цитируя. Переводчик беспомощно оглянулся. Тогда другой индиец стал переводить ему на обычный, доступный для его понимания язык.
«Эта женщина – радостная танцовщица, смелая возлюбленная, гибкая и сильная Читрини – невысокого роста, с очень тонкой талией и круто выгнутыми бёдрами, с сильной стройной шеей, с маленькими руками и ногами. Её плечи прямые, уже, чем бёдра, её груди очень крепкие, высокие, сближены между собой, потому что широки в основании. Лицо её кругло, нос прямой и маленький, глаза большие, брови узкие, волосы чернее индийской ночи. Её естественный запах – меда, уши маленькие и высоко посаженные…» – индиец прервал сам себя, и остановилась вся цепочка перевода.
– А теперь взгляните на них,- вдруг сказал он, простирая руку к Таис и Эрис,- вдохновленный богами поэт, столь давно умерший, описал и ту и другую. Разве нужно другое доказательство бессмертия красоты читрини?
Эллины разразились шумными возгласами одобрения и восторга. Польщенный успехом у греческих мастеров, индийский ваятель сделал знак, чтобы придвинули алебастровую доску. Схватив кусок угля, он стал с поразительной точностью очерчивать линии женской фигуры ни разу не дрогнувшей рукой, несмотря на грубую поверхность доски.
– Древние символы тела читрини, иначе Истины, иначе Музы – по-вашему (Лисипп чуть подтолкнул Таис), таковы…- Индиец начертил опрокинутый треугольник лобка и из его вершины, как из центра, обвел круг, вписав его в бёдра без единой западинки, строгой и чистой линией.
– Вниз от этого мощного средоточия женской силы к коленям линии суживаются и переходят в стройные ноги – лёгкая и подвижная поддержка. Это означает, что женская мощь не прирастает к земле, а легко отделяется от нее. Как часто ваятели совершают ошибку, создавая ноги подобные вросшим в землю бревнам – мнимый символ плодородия.
Вверх этот круг женской силы и красоты резко суживается в тонкую талию – колонну, несущую устремленные вперёд груди – символ животворного и бескорыстного даяния и служения матери. Посмотрите опять на ваших читрини – меднокожая, кормившая ребенка, и темнокожая, не рожавшая и не кормившая. Ты,.афинянин, мне кажется, преуменьшил ошибку Агесандра в расположении грудей его Афродиты. Я сам мерил статую на Мелосе. По нашему канону читрини центры грудей должны приходиться чуть выше западинки мышцы на плече, которая раздвояется и зовется эллинами дельтой. А это получается на полтора дактиля выше модели Агесандра. Померь любую: меднокожую или темнокожую вашу модель, и ты увидишь, что мы, индийцы, более требовательны к природе красоты груди, чем вы, но не египтяне и не критяне, понимавшие истинные соотношения. Мало того, смотри, центры сближены между собою больше, чем у Агесандра, так что окружности оснований чуть касаются друг друга в срединной ложбинке. И это не мрамор и не бронза – живое тело перед тобой. У ббеих обеих одинаково твердые с обращенными вверх сосками груди, как и должно быть у идеально здоровых женщин. Поэтому читрини может быть и девушкой и женщиной, но сила тела у той и у другой должна быть одинакова, что мы и стараемся передать в наших скульптурах.
Выше над торсом развернуты плечи, поднята на стройной шее голова, раскрыты обнимающие мир любовью и лаской руки. Это мы называем путем Тантр! Из земной, темной и бессознательной силы женского круга поднимается и растет стремление к небу, стремление объять и любить мир. Такова символика ваятелей Индии, таково значение читрини.
Индиец кончил речь и чертежи, поклонился и отступил.
Лисипп, который несколько времени назад велел принести ларец из другой комнаты, подошел к оратору, бережно неся статуэтку из слоновой кости и золота в один подвес высотой.
– Дар тебе, индиец, подтверждение сказанного тобой.- Лисипп поднял изваяние на ладони, придерживая сзади.
Статуэтку полуобнаженной женщины время повредило немного, попортив лицо, головной убор и правую руку. Левой женщина придерживала широкую, до пят, юбку с двумя набегающими сверху воланами, глубокими клиньями опущенными вниз по средней линии, подобно букве МЮ с удлиненной и острой серединой. Свободный широкий пояс отвисал косо, открывая почти весь живот, осиную талию и верхнюю часть крутого изгиба бедер. Большие, полушариями выдающиеся, высоко и тесно посаженные груди казались чрезмерно развитыми для узкого торса и нешироких плеч. Лицо, поврежденное временем, сохранило круглое очертание и упорный взгляд длинных, широко расставленных глаз.
– Читрини? – спросил, улыбаясь, Лисипп.
– Читрини! – закивал индиец.- Откуда?
– С острова Крита. Знатоки считают, ей тысяча пятьсот лет. Значит, она – ровесница твоего поэта. Возьми!
– Мне? – Индиец отступил в благоговейном ужасе.
– Тебе! Отвези в свою страну, где верования, каноны искусства и отношение к женам так перекликаются с великим погибшим искусством Крита.
Индиец что-то сказал сотоварищам, и те заговорили громко и возбужденно, взмахивая руками, будто афиняне на агоре.
– Сегодня для нас в твоем доме поистине празднество, о мудрый учитель, – снова заговорил старший индиец,- мы давно слышали о твоей славе самого неподкупного и самого великого художника Эллады, пришедшего в Азию вместе с Александром. И убедились в том, что куда больше славы в глубине и щедрости твоих знаний, увидели в твоем доме сразу двух сурасундари – читрини. Но этот твой дар совершенно особенный. Возможно, при всей твоей мудрости ты не знаешь о предании, что на западе существовала страна, погубленная страшными землетрясениями, подводными извержениями вулкана…
– Знаю, знает и она,- ответил Лисипп, указывая на Таис,- и те из моих учеников, что читали «Критий» и «Тимей» Платона. На западе лежала богатая и могущественная морская держава со столицей – Городом Вод, погибшая от гнева Посейдона и Геи. Египетские жрецы, от которых узнал предание Платон, не дали точного нахождения этой страны, прозванной Атлантидой. Последователи Платона считают Атлантиду лежавшей западнее Геркулесовых Столбов в великом океане. Правда, «Критий» остался неоконченным – и мы не знаем, что ещё сказал бы нам сам мудрец.
– Тогда тебе известно другое. Наша легенда говорит будто морская держава находилась в вашем море. Её положение, описание и время совпадают с островом Крит. Время гибели – не страны, а её мудрости и цвета народа – совершилось одиннадцать веков тому назад.
– Как раз время падения Критской державы при страшном извержении и наводнении,-.сказал Лисипп, обращаясь к Таис.
– Некоторые из наиболее умелых и знающих людей Крита, уцелевших от гибели и пленения народами, напавшими на Крит, едва рухнуло его могущество и погиб флот, бежали на восток, на свою прародину в Ликаонию и Киликию, а также Фригию. Найдя места для поселения занятыми, они продолжали странствовать. Предание не говорит ничего о том, как достигли они реки Инд, где основали свои города, найдя родственные им народы дравидов и научив их искусствам. Прошли они сухим путем через Парфию, Бактрию и горы или сумели сплыть вниз по Евфрату и попасть в устье Инда морем, пользуясь умением выдающихся мореплавателей, в предании нет ни слова. Теперь ты видишь, что дар твой – священен, ибо сквозь тысячу лет передает нам изделие ваятеля из тех, что основали искусство нашей страны. Нет слов благодарности тебе, Лисипп!
Индийцы как один согнулись в низком поклоне перед несколько ошеломленным великим ваятелем. Затем старший индиец приблизился к Таис и Эрис, ослепительно красивым в солнечно-желтой и темно-голубой эксомидах. Взяв руку каждой поочередно, он приложил их ко лбу и сказал непонятные, похожие не то на молитву, не то на заклинание слова, оставшиеся без перевода.
Затем четверо индийских гостей, накрыв статуэтку белоснежной тканью, благоговейно понесли её домой. Эрис стояла потупив взгляд, ещё более смуглая от жаркого румянца. Лисипп, глядя вслед гостям, только развел руками.
– Я согласен с индийским мастером, что в жизни редко выпадают такие интересные дни встреч и бесед,- заявил он.
– Хотелось бы встретиться с ним еще,- сказала Таис.
– Ты скоро увидишься с путешественником из ещё более далекой и странной Срединной Империи, только что прибывшим в Экбатану.
– Я приглашу его к себе?
– Нет, у них это, может быть, не принято. Лучше приходи ко мне. Я устрою так, чтобы избежать сборища и беседовать наедине. Уверен, что тебя, да и меня, ожидает немало нового.
Таис обрадованно хлопнула в ладоши и нежно поцеловала своего друга, заменившего ей мемфисского учителя.
Однако новости начались совсем в другом виде, чем ожидала этого Таис.
Через день после знакомства с Клеофрадом к Таис явился один из участников собрания в доме Лисиппа, ценитель искусства – богатый молодой лидиец, умноживший своё состояние на торговле рабами и скотом. Он приехал в сопровождении писа и сильного раба, тащившего тяжёлый кожаный мешок.
– Ты не откажешь мне в просьбе, госпожа Таис,- начал он без промедления, обмахиваясь душистым лиловым платком.
Афинянке сразу не понравился тон полупросьбы-полуутверждения, небрежно оброненного с красивых губ ли- дийца. Не понравился и он сам. Всё же по законам гостеприимства она спросила, в чем состоит просьба.
– Уступи мне свою рабыню! – настойчиво сказал лидиец.- Она прекрасней всех, кого я видел, а через мои руки прошли тысячи…
Таис облокотилась на балюстраду веранды, уже не скрывая презрительной усмешки.
– Ты напрасно усмехаешься, госпожа. Я принес тебе, зная цену хорошей вещи, два таланта. – Он показал на могучего раба, вспотевшего под тяжестью небольшого мешка с золотом.- Цена неслыханная для темнокожей рабыни, но я не привык себе отказывать. Увидев ее, я воспылал необоримым желанием!
– Не говоря о том, что в этом доме ничего не продается,- спокойно сказала Таис,- о том, что Эрис не рабыня, эта жена тебе не под силу, она не для обычного смертного.
– А я и есть не обычный смертный,- важно сказал лидиец,- и понимаю толк в любви. И если она не рабыня твоя, то кто же?
– Богиня! – серьёзно ответила Таис. Лидиец захохотал.
– Богиня у тебя в услужении? Это слишком даже для такой знаменитой и красивой гетеры, как ты.
Таис выпрямилась.
– Пора тебе уходить, гость! Невоздержанного на язык и не знающего правил приличия у нас, в Афинах, скидывают с лестницы!
– А у нас помнят слова и добывают желаемое любыми способами. Цель оправдывает средства! – с угрозой сказал богач, но Таис, не слушая, взбежала на верхний балкон.
Спустя день, когда Эрис пошла в сопровождении Окиале для каких-то покупок, лидийский знаток женщин остановил её и соблазнял всяческими обещаниями. Эрис, не дослушав, пошла дальше. Разъяренный торговец рабами схватил её за плечо – и чуть не упал от жестокого удара. Вне себя он бросился на рабыню и застыл перед острием кинжала, точно нацеленного в место, где расходятся рёбра.
Эрис со смехом рассказала хозяйке о неудачном поклоннике, и афинянка смеялась вместе с ней. К несчастью, обе молодые женщины оказались легкомысленными, не зная тяжёлой и мелочной злобы азиатских торговцев живым товаром.
Прибыл очередной караван из Бактрии. Таис прихорашивалась, собираясь повидать начальника и узнать последние военные новости. К своей досаде, она обнаружила, что кончилась темно-пурпурная краска из кирпских рако: вин для подкрашивания кончиков грудей и пальцев ног. Эрис взялась пробежать до рынка. Быстрее неё мог съездить лишь верховой, но не в рыночной тесноте. Таис согласилась.
Эрис отсутствовала гораздо дольше. Обеспокоенная афинянка послала быстроногую девчонку, падчерицу Ройкоса, узнать, не случилось ли чего. Девочка примчалась едва дыша, бледная, потеряв поясок, и сообщила, что Эрис связана, окружена толпой мужчин и её собираются убить.
Таис предчувствовала недобрую тень над Эрис, и вот несчастье пришло. Спокойная хозяйка важного дома мигом превратилась в отчаянную амазонку прежних лет. Ройкос уже вывел Боанергоса и Салмаах, вооружился щитом и копьем. Таис вспрыгнула на Салмаах, потому что дикая злоба кобылы могла прийтись кстати, взяла в зубы нож, а в руки тяжёлую палку. Сломя голову понеслись они по узкой крутой улице. Эрис всегда ходила этим путем. Таис не ошиблась. В широком полупортике – углублении высокой стены – она увидела небольшую толпу, обступившую пятерых здоровенных рабов, схвативших Эрис. Руки чёрной жрицы были нещадно закручены назад, шею под горлом оттягивала толстая веревка, а один из рабов старался поймать её ноги. На солнце, в уличной пыли перед Эрис валялся знакомый уже Таис лидиец, с распоротым животом и вывалившимися кишками. В мгновение Таис сообразила, как действовать.
– И-и-иэх! – дико взвизгнула она над ухом Салмаах. Кобыла, точно взбесившись, ринулась на людей, брыкаясь и кусаясь. Таис без малейшего сожаления принялась молотить палкой по головам рабов. Ошеломленные люди выпустили руки Эрис. В тот же миг Таис перерезала левой рукой веревку, а Салмаах опустила передние копыта на спину согнувшегося к ногам Эрис человека. Ройкос тоже не бездействовал. От крепкого удара щитом прямо в лицо упал навзничь один из крутивших руки Эрис рабов, другой отскочил, хватаясь за нож, но старый воин занес копье. Со всех сторон с криком сбегались люди. Таис, снова взяв нож в зубы, подала руку Эрис, повернула вздыбившуюся кобылу. Чёрная жрица легко вспрыгнула на круп позади Таис. Лошадь вынесла женщин из толпы. Ройкос прикрывал бы отступление, если бы это понадобилось. Рабы не посмели преследовать афинянку, сочувствие толпы полностью было на стороне красавиц, а инициатор нападения лежал, стеная и всхлипывая, поддерживая ладонями сизые, в кроваво-желтом жире кишки.
Таис велела Ройкосу сказать обступившим раненого людям, чтобы его не трогали до прихода помощи, и нестись к самому знаменитому врачу Экбатаны.
Афинянка помчалась домой, осмотрела Эрис, велела искупаться в бассейне и принялась смазывать лекарством многочисленные царапины на её необычайно плотной и упругой темной коже. Эрис, чрезвычайно довольная, что её священный кинжал остался неприкосновенным, рассказала хозяйке о приключении.
Лидиец с пятью силачами-рабами подкарауливал Эрис, выследив её дорогу. Они схватили её так, что она не смогла вырваться, и повлекли в портик. Лидиец постучал. Дверь в глубине приоткрылась. Вероятно, Эрис затащили бы внутрь и накрепко связали. На свою беду, лидиец рано восторжествовал, пожелав сорвать одежду чёрной жрицы.
– На случай насилия над нами мы носим в сандалии.- Эрис подняла правую ногу. На подошве, впереди межпальцевого ремня, выступал продольный валик кожи. Передвинув большой палец в сторону, Эрис стукнула носком по полу – и выскочило скрытое в коже, подобно когтю леопарда, отточенное как бритва острие. Взмах страшного когтя мог нанести огромную рану. Выпущенные кишки лидийца служили наглядным примером.
Таис покончила с лечением Эрис, дала, ей отвара мака и, невзирая на протесты, уложила. Явился Ройкос с запиской от врача, которому уже стало известно всё происшествие.
«Я зашил живот негодяя толстой ниткой,- писал Алькандр,- если не помешает жир, будет жить». И лидиец действительно выжил. Три недели спустя он появился у Лисиппа с жалобой на Таис, показывая отвратительный рубец, косо и криво рассекавший его изнеженное тело. Таис сочла необходимым рассказать всё начальнику города. Лидийца выслали с запрещением появляться в Экбатане, Сузе и Вавилоне.
На следующий день после нападения Таис призвала к себе Эрис и встретила рабыню стоя, необычайно серьёзная и строгая.
В удобных креслах вавилонской работы восседали с видом судей Лисипп и Клеофрад. По трепету ноздрей Таис заметила скрытое беспокойство чёрной жрицы.
– Я свидетельствую перед двумя уважаемыми и всем известными гражданами старше тридцати лет,- произнесла афинянка установленную формулу,- что эта жена по имени Эрис не является моей рабыней, а свободна, никому ничем не обязана и в своих действиях сама себе госпожа!
Изумленная Эрис вытаращила глаза. Её белки показались громадными на бронзовом лице.
Клеофрад, как старший, встал, скрывая усмешку в серо-чёрной бороде.
– Мы должны осмотреть ее, дабы установить отсутствие каких-либо порочащих отметин и клейм. В этом нет надобности, ибо не далее как пять дней назад мы оба видели её без одежды. Я предлагаю подписать.- Он склонился над заготовленным заранее документом и черкнул свой знак вечными чернилами дубовых орешков. Подписавшись в свою очередь, Лисипп и Таис подошли к окаменевшей Эрис. Лисипп мощными пальцами ваятеля разогнул и снял серебряный браслет выше левого локтя.
– Ты прогоняешь меня, госпожа? После всех моих клятв? – печально сказала Эрис, бурно дыша.
– Нет, совсем нет. Только ты не можешь больше считаться моей рабыней. Довольно напрасного ношения маски. Рабыней считала себя Гесиона, тоже бывшая жрица, как и ты, только другой богини. А теперь, ты знаешь, «рожденная змеей» – моя лучшая подруга, заменившая мне прекрасную Эгесихору.
– Кого же заменю я?
– Тебе не нужно никого заменять, ты сама по себе.
– И я буду жить здесь, с тобой?
– Сколько захочешь! Ты стала мне близким и дорогим человеком.- Афинянка крепко обняла её за шею и поцеловала, почувствовав, что тело чёрной жрицы дрожит заметной дрожью.
Две крупные слезинки скатились по темным её щекам, плечи обмякли, и вздох вырвался следом за исчезающей, как проблеск зарницы, улыбкой.
– А я подумала, что пришел мой смертный час,- просто, без всякой позы сказала чёрная жрица.
– Каким образом?
– Я убила бы себя, чтобы ждать на берегу Реки!
– А я догадался о твоей ошибке,- сказал Клеофрад,- и следил, чтобы помешать тебе.
– Не всё ли равно – раньше или позже? – пожала плечами Эрис.
– Не всё равно. Позже ты поняла бы все, что не сумела сообразить сейчас, и подвергнула бы Таис и нас тяжким переживаниям от глупой неблагодарности.
Эрис с минуту смотрела на ваятеля и вдруг склонилась на колено и поднесла к губам его руку. Клеофрад поднял ее, поцеловал в обе щеки и усадил в кресло рядом с собой, как и полагалось свободной женщине. Таис встала и, кивнув Эрис – сейчас вернусь,- вышла.
– Расскажи нам о себе, Эрис,- попросил Лисипп.- Ты должна быть дочерью известных родителей, хорошего рода по обеим линиям – мужской и женской. Такое совершенство, каллокагатия, приобретается лишь в долгой огранке поколений. Это не то что талант.
– Не могу, великий ваятель! Я не знаю ничего и лишь смутно помню какую-то другую страну. Меня взяли в храм Матери Богов совсем маленькой.
– Жаль, мне было бы интересно узнать. Наверняка подтвердилось бы то, что мы знаем о наших знаменитых красавицах: – Аспазии, Лаис, Фрине, Таис и Эгесихоре…
Таис вернулась, неся на руке белую, отороченную голубым эксомиду.
– Надень! Не стесняйся, не забывай, это – художники.
– В первое же посещение я почувствовала, что они другие,- ответила Эрис, всё же укрываясь за хозяйку.
Таис причесала Эрис и надела ей великолепную золотую стефане. Вместо простых сандалий, хотя бы и с боевыми когтями, афинянка велела надеть нарядные, из посеребренной кожи, главный ремешок которых привязывался двумя бантами и серебряными пряжками к трем полоскам кожи, охватывающим пятку, и широкому браслету с колокольчиками на щиколотке. Эффект получился разительным. Художники стали хлопать себя по бёдрам.
– Так ведь она эфиопская царевна! – воскликнул Лисипп.
– Я отвечу тебе, как и тому одержимому злобой ливийцу. Она не царевна – она богиня! – сказала Таис.
Великий ваятель испытующе посмотрел на афинянку – шутит или говорит серьёзно, не понял и на всякий случай сказал:
– Согласится ли богиня служить моделью для моего любимого ученика?
– Это непременная обязанность богинь и муз,- ответила вместо Эрис её бывшая владелица.
Ярлыки:

Комментарии

Отправить комментарий