Дрюон_Когда король губит Францию (Части 3-4)

Исторические

Серия Проклятые короли - 7

Морис Дрюон
Когда король губит Францию

Оглавление

Часть третья Загубленная весна
 Глава I Пес и лисенок
 Глава II Нация англичан
 Глава III Папа и христианский мир
Часть четвертая Лето бедствий
 Глава I Нормандский поход
 Глава II Осада Бретея
 Глава III Вассальная присяга Феба
 Глава IV Шартрский лагерь
 Глава V Принц Аквитанский
 Глава VI Хлопоты кардинала
 Глава VII Десница божия
 Глава VIII В бой идет король
 Глава IX Ужин у принца

Часть третья
Загубленная весна

Глава I
Пес и лисенок

Ох, до чего же мне приятно, нет, правда, приятно было повидать Оксер. Не думал я, что Господь пошлет мне такую милость, что я так буду всем здесь наслаждаться. Лицезрение тех мест, где проходили часы вашей юности, всегда будоражит душу. Вам еще суждено познать такое чувство, Аршамбо, когда на ваши плечи ляжет груз прожитых лет. Если приведется вам проехать через Оксер, когда вы достигнете моего возраста... да сохранит вас Господь... тогда-то вы скажете: «Я был здесь с дядей моим кардиналом, он когда-то был тут епископом, это его вторая епархия, а потом он получил шапку кардинала... Я сопровождал его в Мец, где ему предстояло свидеться с императором...»

Три года я жил здесь, целых три года; о, только не подумайте, что я сожалею об этом времени и что я полнее, нежели сейчас, вкушал сладость бытия, когда был Оксерским епископом. Признаюсь вам, мне не терпелось отсюда уехать. Я косился на Авиньон, хотя отлично понимал, что еще слишком для того молод; но именно тогда я почувствовал, что Господь даровал мне стойкость характера и достаточно ума, дабы служить Ему при папском дворе. И вот, желая овладеть искусством терпения, я и углубился в изучение астрологии; именно познания в этой науке и побудили моего благодетеля Папу Иоанна XXII даровать мне кардинальскую шапку, хотя мне еще и тридцати не исполнилось. Впрочем, я об этом вам, кажется, уже говорил... Ах, Аршамбо, Аршамбо, когда вы беседуете с человеком, много повидавшим и много пожившим, терпите, если он по нескольку раз рассказывает одно и то же. И это вовсе не потому, что у нас к старости голова становится слабовата, но столько у нас накапливается воспоминаний, что при каждом удобном и неудобном случае они всплывают наружу. Юность заполняет будущее воображением; старость воссоздает прошедшее с помощью памяти. В сущности, это одно и то же... Нет, я ни о чем не жалею. Когда я сравниваю себя такого, каким я был, с собой теперешним, у меня тысячи поводов воссылать хвалу Господу нашему и, честно говоря, слегка похваливать и самого себя, конечно весьма скромно и пристойно. Просто время вытекает из Божьей десницы, и, когда я перестану помнить себя тогдашнего, время вообще перестанет существовать. Кроме, конечно, дня Страшного суда, когда все прожитые нами мгновения сольются в одно. Но это уже превосходит мое понимание. Я верю в воскрешение из мертвых, я учу паству верить в него, но сам никогда даже попытки не делал представить себе все это воочию и утверждаю – те, кто сомневается в воскрешении мертвых,– гордецы... Ну да, ну да, таких гораздо больше, чем вы полагаете... потому что не могут они себе этого вообразить из-за собственного калечества. Человек, отрицающий свет, подобен слепцу, ибо слепец не видит света. Для слепца свет – величайшая тайна!

Подождите-ка... в Сансе, в воскресенье, я, пожалуй, упомяну об этом, потому что мне надо будет произнести проповедь. Как-никак я там соборный архидиакон. Поэтому-то нам и приходится делать такой крюк. Куда проще было бы проехать прямо на Труа, но надо проверить Санский капитул.

А все-таки я с радостью задержался бы в Оксере еще хоть ненадолго. Эти два дня пролетели слишком быстро... Сент-Этьен, Сен-Жермен, Сент-Эзеб, все эти прекрасные церкви, где я служил мессы, бракосочетал, давал причастие... А знаете, что Оксер, Autissidurum, древнейший из всех христианских городов нашего королевства, что он был центром епархии еще за два века до Хлодвига, который, кстати сказать, не оставил от него камня на камне, мало в чем уступив Аттиле, проделавшему то же самое в свое время, и что там еще до шестисотого года собирался конклав... Когда я стоял во главе епархии, главной и единственной моей заботой было очистить ее от долгов, оставленных моим предшественником, епископом Пьером. А с него требовать я ничего не мог; к этому времени он уже получил сан кардинала! Да, да, превосходная епархия, так сказать, преддверие курии... Мне удалось заткнуть все дыры с помощью моих бенефиций и фамильного состояния. Те, что пришли мне на смену, очутились куда в лучшем положении. И в частности, нынешний епископ, который сейчас нас сопровождает, этот новый монсеньор Оксерский, хороший прелат... Но монсеньора Буржского я отослал... в Бурж. Он все время дергал меня за полу сутаны, испрашивая разрешения взять в епархию третьего нотариуса. Но это уже было чересчур. И я ему сказал: «Ежели, монсеньор, вам требуется столько всяких писцов и нотариусов, значит, дела в вашей епархии сильно запутаны. Посему обязываю вас немедленно вернуться в Бурж и самому навести там порядок. С моего благословения, конечно». А мы в Меце прекрасно обойдемся без его услуг. Епископ Оксерский будет превосходной ему заменой... Впрочем, я известил уже об этом дофина. Направил к нему вчера гонца, и он вернется завтра, в самом крайнем случае послезавтра. Так что последние вести из Парижа мы получим еще в Сансе... А дофин держится стойко: как на него ни жмут, как только ни исхищряются, он до сих пор не выпустил короля Наваррского из узилища...

А что поделывали наши французские сеньоры после руанской казни? Прежде всего, сам король задержался в городе на несколько дней; себе для жилья он выбрал донжон замка Буврей; сыну велел поселиться в другой башне того же замка; а в третьей держал под стражей Карла Наваррского. Иоанн II, видите ли, вообразил, что ему следует ускорить множество дел. И первое из них – допросить с пристрастием Фрикана. «Устройте-ка мне из Фрикана хорошенькое фрикасе». Боюсь, что эту остроту он позаимствовал от карлика Миттона Дурачка. Однако не пришлось ни разводить большого огня, ни пользоваться огромными клещами. Как только Перрине ле Бюффль с четырьмя стражниками приволокли Фрике в подвал и повертели у него под носом кое-каким пыточным инструментом, губернатор Кана тут же доказал на деле свою добрую волю, да еще как доказал! Он говорил, говорил, говорил – словом, вывернул свой мешок наизнанку и вытряхнул из него все, вплоть до последней крошки. По видимости, так. Ну как усомниться в том, что он выложил все, что знал, раз он так громко щелкал от страха зубами и с таким рвением старался говорить одну лишь правду?

А на самом деле в чем он признался? Перечислил имена участников убийства Карла Испанского? Да они и так давным-давно были известны, и Фрике не добавил ни одного нового виновника смерти королевского любимчика к тем, которые после Мантского договора получили королевское помилование. Но рассказ его об этом событии занял целое утро. Тайные переговоры во Фландрии и в Авиньоне между Карлом Наваррским и герцогом Ланкастером? Да во всех королевских дворах Европы об этом уже судачили, так что и тут Фрике мало что прибавил нового. Помощь в военных действиях, которую обещали друг другу король Наварры и король Англии? Да любой человек, если только он не круглый дурак, мог об этом догадаться еще прошлым летом, когда почти одновременно Карл Злой высадил свои войска в Котантене, а принц Уэльский – под Бордо. Ах да, разумеется, существовал тайный договор, по которому король Наваррский считает короля Эдуарда королем Франции и по которому они делили между собой все государство! Фрикан охотно признал, что такое соглашение было подготовлено, и, таким образом, подтвердил наветы Иоанна Артуа, но договор не был подписан, шли только предварительные переговоры. Когда королю Иоанну передали эти показания Фрике, он возопил:

– Изменник! Изменник! Ну что, был я прав или нет?

На что дофин возразил королю:

– Отец мой, этот договор подготовляли раньше, чем договор в Валони, который Карл заключил с вами и где говорится совершенно противоположное. Получается, таким образом, что Карл изменил королю Англии, а вовсе не вам.

И когда король Иоанн заорал, что его зять изменяет всем и каждому, дофин заметил:

– Это так, отец мой, и я сам теперь в этом уверился. Но ежели вы обвините Карла в том, что он предавал ради вашей же пользы, вы попадете в ложное положение.

О несостоявшейся поездке в Германию, куда собирались отправиться Карл Злой и дофин, Фрике де Фрикан мог рассказывать буквально часами. Называл имена заговорщиков, указывал, где именно они должны были встретиться и что этот должен сказать и кому и кто что должен был делать. Но королю об этом в свое время уже рассказал сам дофин.

А что известно ему о новом комплоте его высочества Наваррского, целью коего было взять в плен короля Франции и убить его? Э-э, нет, Фрике об этом ни слова не слышал, никаких следов приготовлений не замечал. Конечно, граф д’Аркур...– оговорив покойника, обвиняемый ничем не рискует, правосудию это хорошо известно...– так вот, граф д’Аркур все эти последние месяцы страшно гневался и впрямь иной раз говорил непотребные слова, но лишь он один и лишь от своего собственного имени.

Ну как, повторяю, не поверить человеку, который с такой охотой идет навстречу своим пытальщикам, который сыплет признаниями по шесть часов подряд, так что писцы даже не успевают точить перья? Великий плут этот Фрике, прошедший школу своего господина Наваррского, буквально затопивший тех, кто вел допрос, потоком слов и разыгрывавший из себя этакого болтуна, дабы под пустыми фразами скрыть то, о чем следовало промолчать! Так или иначе, для того чтобы употребить с пользой для дела его свидетельские показания во время суда, придется начинать все заново в Париже, учредить следственную комиссию, ибо здешняя оказалась не на высоте. В сущности, закинули в море огромный невод, а вытащили всего несколько рыбешек.

А пока шел допрос, Иоанн II хлопотал о том, чтобы прибрать к рукам владения и должности изменников, и с этой целью отправил из Руана виконта Тома Купвержа, дав ему приказ захватить все имущество семейства д’Аркур, а маршала д’Одрегема отрядил в Эвре с наказом осадить город. Но виконт Купверж повсюду натыкался на не слишком любезный прием хозяев, и конфискация так и не состоялась. Ему бы следовало оставить в каждом замке отряд лучников, да беда в том, что в его распоряжении не оказалось достаточно людей. Зато обезглавленное тело толстяка Жана д’Аркура недолго украшало собой городскую виселицу. На следующую же ночь добрые нормандцы тайком похитили труп и похоронили его по христианскому обычаю, что одновременно дало им прекрасный случай посмеяться над королем.

А что касается города Эвре, то пришлось его осадить. Но город Эвре был не единственным ленным владением Эвре-Наваррских. Повсюду – от Валони до Мелана, от Лонгвиля до Конша, от Понтуаза до Кутанса,– в каждом городке таилась угроза, и даже в живых изгородях вдоль проезжих дорог что-то подозрительно шевелилось.

Король Иоанн II уже не чувствовал себя в Руане в полной безопасности. Сюда он прибыл с воинством, вполне достаточным для того, чтобы схватить участников пиршества, но недостаточным для того, чтобы подавить мятеж. В последние дни он вообще не выходил из замка. Самые верные его слуги, и в том числе, конечно, Иоанн Артуа, советовали ему уехать. Его присутствие в Руане разжигало народный гнев.

Король, которому приходится опасаться своего народа, по сути дела, ничтожный монарх, и есть все основания считать, что дни его царствования сочтены.

Итак, Иоанн II решил вернуться в Париж, но потребовал, чтобы его сопровождал дофин. «Вы не устоите, Карл, если в вашем герцогстве подымется мятеж». Но главным образом он опасался, как бы его сынок не сговорился с наваррской партией.

Пришлось дофину подчиниться; однако он заявил, что путь в Париж они проделают не верхами, а поплывут по реке. «Я привык, отец мой, из Руана до Парижа плыть по Сене. Ежели нынче я поступлю иначе, люди могут решить, что я сбежал. Кроме того, плыть мы будем медленно и все новости станем получать скорее; буде они неблагоприятны и мне придется почему-либо вернуться обратно, это тоже удобнее сделать».

И вот король отплыл из Руана на огромном судне, сделанном по особому заказу герцога Нормандского для его путешествий, ибо, как я вам уже говорил, он не слишком обожал верховую езду. Огромное плоскодонное судно, все разукрашенное, богато убранное и все в позолоте; на носу бились по ветру знамена Франции, Нормандии и Дофине, и шло судно и под парусом, и на веслах. Рубка приспособлена под жилье – просторная комната, убранная коврами и обставленная кофрами. Дофину нравилось побеседовать здесь со своими советниками, сыграть партию в шахматы или шашки, а то и просто полюбоваться родными просторами, которые тянутся вдоль этой полноводной реки и тут особенно прекрасны. Но короля бесило это спокойствие, эта медлительность. Что за дурацкая мысль – плыть по Сене, следуя всем ее излучинам, да ведь так получается в три раза длиннее, чем если скакать по дорогам напрямик. Он не мог привыкнуть к тому, что в каюте такая теснота. И целые дни вышагивал взад и вперед, диктуя письмо, одно-единственное письмо, все то же письмо, которое он то бросал диктовать, то брался за него снова, без конца переделывая его. И он то и дело приказывал причаливать к берегу, шлепал по грязи, чтобы добраться до пристани, обчищал свои высокие охотничьи сапоги о маргаритки и, приказав подать себе коня, скакал вместе со свитой вдоль берега. Ему, видите ли, почему-то вдруг припало желание посетить вон тот замок, выглядывающий из-за тополей. «И чтобы к моему возвращению письмо было перебелено начисто». Его письмо к Папе, где он пытался объяснить Святому отцу причины и поводы пленения короля Наваррского. Будто не было в государстве дел поважнее! Но о них он и не думал. Во всяком случае, ни об одном, требовавшем его вмешательства. Он отмахивался от самых неотложных государственных забот: слишком медленно поступали в казну налоги, вновь возникла необходимость уменьшить вес монеты, высокие пошлины на сукно вызывали недовольство торговцев, надо было срочно привести в порядок крепости, которым угрожали англичане. Да разве нет у него канцлера, нет смотрителя монетного двора, королевского мажордома, сборщиков налогов и первоприсутствующих в парламенте? Пусть они этими делами и занимаются. Пускай Никола Брак, который уже находился в Париже, пускай Симон де Бюси или Робер де Лоррис приступают к выполнению своих обязанностей. Они и впрямь приступили и набивали себе карманы, играя на курсе монеты, своей властью прекращая справедливую тяжбу, затеянную против их родича, делая поблажки другу, без конца досаждали то торговой компании, то какому-нибудь городу, а то и целой епархии, которые никогда не простят этого королю.

Монарх, который то вдруг объявляет, что сам будет за всем бдеть, и в мельчайших подробностях устанавливает порядок какой-нибудь церемонии, а то вовсе не заботится ни о чем, будь то даже дела первейшей государственной важности,– не таков это человек, что может уготовить своему народу славную судьбу.

На второй день пути судно дофина стало на якорь у Пон-де-л’Арш; и тут король вдруг заметил, что по мосту скачет купеческий прево Парижа мэтр Этьен Марсель во главе эскорта не то в полсотню, не то в сотню всадников, вооруженных пиками, и на острие одной билось на ветру сине-красное знамя столицы Франции. Кстати, эти горожане были экипированы лучше, чем многие знатные рыцари.

Король не сошел на берег и не пригласил на судно прево. Так они и переговаривались, один с судна, другой с берега, и оба были явно удивлены, что случай свел их здесь лицом к лицу. Прево меньше всего ожидал встретить в этих местах короля, а король ломал себе голову, что нужно прево в Нормандии и с какой целью он взял с собой такой большой эскорт? Разумеется, все это наваррские интриги. А может, они хотят попытаться освободить Карла Злого? Да нет, слишком уж скоро: после того как его взяли, прошла всего одна неделя. Но в конце концов, все возможно. А вдруг прево Марсель и есть глава того заговора, о котором нашептал королю Иоанн Артуа? Тогда все становится понятным.

– Мы прибыли приветствовать вас, государь! – Вот и все, что сказал прево.

А король, вместо того чтобы заставить его хоть немного разговориться, в упор заявил ему, что вынужден был схватить короля Наваррского, который причинил ему немало зла, что все обстоятельства этого дела будут изложены и освещены в послании, направленном Папе. И король Иоанн II добавил, что он надеется, возвратившись в Париж, застать в своей столице полный порядок, полное спокойствие, надеется также, что парижане трудятся не покладая рук...

– А теперь, мессир прево, можете возвращаться обратно.

Да, слишком длинный путь для столь краткой и маловразумительной речи. Этьен Марсель повернул своего коня, и густая черная его борода торчком встала на подбородке. А король, когда знамя Парижа скрылось в зелени прибрежных ив, велел кликнуть писца и стал – в который раз! – переделывать свое письмо к Папе... Да, кстати, Брюне, Брюне! Брюне, попроси, пожалуйста, дона Кальво подъехать к носилкам... Король стал диктовать писцу примерно так: «И еще, ваше святейшество, есть у меня доказательство, и неоспоримое, что его величество король Наварры попытку имел поднять противу меня купцов парижских и снюхался с их прево, который, не имея на то разрешения, отправился в нормандские земли, и сопровождали его вооруженные всадники, коим и числа нету, дабы подмогу принести злодеям из наваррской партии, довершить их злодеяние, пленив мою персону и персону дофина, старшего сына моего...»

Час от часу эскорт прево Марселя все рос и рос в воображении короля, и вскоре Иоанн уже насчитает пять сотен копий.

А потом он вдруг приказал немедленно сняться с якоря и, забрав из замка Пон-де-л’Арш Карла Наваррского и Фрикана, держать путь на Лез-Анделис. Ибо король Наваррский следовал за судном на коне по берегу, от одного причала к другому, в окружении мощной стражи, которая получила приказ в случае попытки пленного к бегству или в случае, если его будут пытаться освободить нормандские сеньоры, не мешкая, заколоть его кинжалом. И все время его должно было быть видно с борта судна. Вечерами Карла запирали в ближайшей к причалу башне. Запирали его в Эльбефе, запирали его в Пон-де-л’Арш. А нынче запрут в Шато-Гайаре... да-да, в Шато-Гайаре, где его бабка Бургундская так рано распростилась с жизнью... да, примерно в том же возрасте.

А как переносил все эти унижения его высочество Наваррский? По правде сказать, плохо. Теперь-то, разумеется, он уже приобвык к своему узилищу, во всяком случае, воспрянул духом, узнав, что король Франции сам находится в плену у короля Англии и что сейчас ему нечего опасаться за свою жизнь. Но первое время...

Ах, это вы, дон Кальво! Напомните-ка мне, у какого евангелиста, которого читают в будущее воскресенье, говорится о свете или что-то в этом духе... да, во второе воскресенье Рождественского поста. Странно будет, если мы это место не найдем... или, может быть, об этом говорится в послании... Очевидно, то, что читали в минувшее воскресенье... Abjiciamus ergo opera tenebrarum, et induamur arma lucis... «Отбросим же творения мрака и облачимся в латы света...» Да, в прошлое воскресенье. И вы, вы тоже не помните наизусть? Ладно, скажете мне чуть попозже, буду вам весьма признателен...

Попавший в западню лисенок, как безумный, кружит по клетке; глаза у него горят, шерсть взъерошена, сам отощал и скулит, отчаянно скулит... Таков уж наш Карл Наваррский. Но скажем в его оправдание: делалось все, лишь бы его запугать.

Тогда, в Руане, Никола Брак бросил фразу о том, что, мол, пускай король Наварры умрет не сразу, пускай, мол, умирает медленно, каждый день умирает,– и тем добился отсрочки казни. Но слова его не прошли мимо королевских ушей.

Король Иоанн не только приказал заточить Карла в той же самой комнате, где умерла Маргарита Бургундская, но и велел довести до его сведения: «...Весь их мерзкий род пошел от этой подлой шлюхи, родной его бабки; и сам он отпрыск дочери этой потаскухи. Пускай-ка думает, что его прикончат так же, как бабку». Но и этого показалось мало: в течение нескольких дней, что просидел Карл в Шато-Гайаре, ему десятки раз объявляли, даже ночами, что кончина его уже близка.

Унылое тюремное одиночество Карла Наваррского прерывал то королевский смотритель, то ле Бюффль или еще какой-нибудь стражник, который изрекал: «Готовьтесь, ваше высочество. Король приказал соорудить во дворе замка эшафот. Скоро мы за вами придем». А через минуту действительно входил Лалеман, и его встречали безумные от страха глаза узника, жавшегося к стенке и хрипло дышавшего. «Король решил дать отсрочку, вас казнят не раньше завтрашнего дня». И тогда Карл Наваррский, тяжело переводя дух, без сил валился на табуретку. А через час, а может быть, через два снова приходил Перрине ле Бюффль. «Король решил не отрубать вам головы, ваше высочество. Нет. Вас повесят – такова его воля. Сейчас сбивают виселицу». И потом, когда отзвонят к вечерне, являлся комендант замка Готье де Риво.

– Вы за мной, мессир?

– Нет, ваше высочество, я принес вам ужин.

– Виселицу поставили?

– Какую виселицу? Никакой виселицы нет, ваше высочество.

– И эшафота нет?

– И эшафота, ваше высочество, я тоже не видел.

Уже шесть раз его высочеству Карлу Наваррскому отрубали голову, столько же раз вешали и столько же раз четвертовали. Но, пожалуй, страшнее всего было, когда как-то вечером в его темницу внесли большой конопляный мешок и сообщили узнику, что нынче ночью его запрячут в этот мешок и бросят в Сену. На следующее утро за мешком явился смотритель, повертел его в руках, заметил, что Карл Наваррский ухитрился провертеть в нем дыру, и с улыбкой удалился.

Каждую минуту король Иоанн спрашивал, как там его узник. Поэтому-то он терпеливо ждал, когда писцы закончат перебелять очередное послание Папе. Ест король Наваррский или не ест? Почти не ест, так только, чуть притронется к еде, которую ему приносят, а иногда и вообще блюдо уносят нетронутым. Ясно, боится, что ему подсыплют яду. «Значит, похудел? Чудесно, чудесно! Прикажите, чтобы пища, которую ему готовят, была с горечью и припахивала. Тогда он и впрямь решит, что его хотят отравить». Спит он или нет? Плохо. Днем его еще иногда можно застать спящим: сядет у стола, уткнет голову в руки и дремлет, но стоит кому-нибудь войти – вскакивает словно встрепанный. А по ночам стража слышит, как он ходит, без конца кружит по комнате... «Как лисенок, государь, ну чисто лисенок». Видать, боится, что его придушат, как придушили в той же самой круглой комнате его бабку. Иногда по утрам по его лицу видно, что он плакал. «Чудесно, чудесно,– повторял король.– Ну а с вами он говорит?» Еще бы не говорил! Пытается завязать разговор с каждым, кто к нему входит. И видимо, хочет нащупать у каждого его слабую струнку. Королевскому смотрителю он посулил золотые горы, если тот поможет ему бежать или хотя бы согласится передать на волю письмо. Перрине ле Бюффля он обещал взять с собой и дать ему должность смотрителя непотребных заведений у себя в Эвре или в Наварре, ибо заметил, что ле Бюффль завидует нашему смотрителю. Коменданта крепости он считал верным своему воинскому долгу и сетовал только на совершенную по отношению к нему несправедливость, доказывал свою невиновность: «Не знаю, в чем меня упрекают, ибо, клянусь Господом Богом, я не питал никаких дурных замыслов против короля, дражайшего моего тестя, и не намеревался причинить ему зло. Его ввели в заблуждение на мой счет вероломные люди. Хотят погубить меня в его глазах; но я безропотно переношу любую кару, какой угодно ему было покарать меня, ибо отлично знаю, что он здесь ни при чем. А ведь я во многом мог бы быть ему полезен ради его же собственного блага, мог бы оказать ему множество услуг. Но ежели он решил погубить меня, уже не смогу их оказать. Идите прямо к нему, мессир комендант, скажите ему, чтобы он выслушал меня, и это будет только к его выгоде. И если Господу угодно будет вернуть мне мое богатство, будьте уверены, я позабочусь и о вас, ибо вижу, что вы жалеете меня в такой же степени, как желаете добра своему господину».

Все это, разумеется, передавалось королю, и тот начинал вопить: «Нет, посмотрите только, каков мерзавец! Нет, посмотрите только, каков предатель!» – как будто каждый узник не пытается разжалобить своих тюремщиков или подкупить их. Возможно, даже стражники слегка сгущали краски, рассказывая о посулах короля Наваррского, надеясь тем самым набить себе цену. И в награду за столь неподкупную честность король Иоанн швырял им кошель с золотом. «Нынче вечером скажите ему, что я велел хорошенько натопить его темницу, накидайте побольше соломы и сырых поленьев, а трубу закройте, пускай прокоптится хорошенько».

Да, маленький король Наварры действительно напоминал лисенка, попавшего в ловушку. А король Франции, как огромный злобный пес, кружил возле клетки, этакий бородатый сторожевой пес, со стоявшей торчком на хребте шерстью, рычал, выл, ощеривал клыки, скреб лапами землю и только подымал пыль, ибо не мог схватить свою жертву сквозь прутья решетки.

И длилось так вплоть до 20 апреля, когда в Анделисе появились двое нормандских рыцарей с подобающей свитой, и на развевавшемся на пике остроконечном флаге красовались гербы Наварры и Эвре. Они привезли королю Иоанну письмо от Филиппа Наваррского, помеченное Коншом. Довольно крутое письмо. Филипп без обиняков писал, что он крайне разгневан тем, что его сеньор и старший брат должен сносить все эти несправедливости и муки... «которого вы беззаконно увезли с собой, не имея на то ни права, ни причины. Но знайте, что вам нечего и думать о его наследстве, ни о нашем, если даже суждено ему погибнуть от вашей жестокости, ибо никогда вы не ступите ногой в наши владения. С нынешнего дня мы бросаем вызов вам и всему вашему могуществу и объявляем вам смертельную, беспощадную войну, насколько то будет в наших силах». Возможно, письмо было написано не совсем в этих выражениях, но, во всяком случае, смысл его был именно таков. Все было сказано с предельной твердостью, и был в нем открытый вызов. И особенно подчеркивало грубость письма то, что было оно адресовано «Иоанну Валуа, что величает себя королем Франции...».

Оба рыцаря вежливо откланялись и без долгих разговоров повернули своих коней и ускакали так же, как и прискакали.

Вы сами понимаете, Аршамбо, король на это письмо не ответил. Оно было неприемлемо, особенно из-за того, что было так непочтительно адресовано. Но это означало открытую войну, так как один из крупнейших вассалов отказывался считать короля Иоанна своим законным сувереном. Другими словами, он не замедлит признать таковым короля Англии.

Все ждали, что после такого оскорбления Иоанн впадет в превеликий гнев. Но он сумел удивить всех приближенных – он расхохотался. Правда, чуть принужденно. Двадцать лет назад его отец тоже расхохотался, расхохотался от чистого сердца, когда епископ Бергерш, канцлер Англии, привез ему вызов от юного короля Эдуарда III.

Король Иоанн приказал без проволочек отправить составленное им послание Папе, пусть даже такое, как оно есть, и, хотя переделывали и переписывали его десятки раз, оно не стало от этого ни умнее, ни убедительнее. Одновременно он приказал вывезти из крепости своего зятя. «Заточу его в Лувре». И, оставив дофина плыть по Сене на своем огромном раззолоченном судне, сам король галопом помчался в Париж, где не сделал ничего, ровно ничего полезного, тогда как Наваррский клан трудился не покладая рук.

Ах да, я и не заметил, что вы вернулись, дон Кальво... Значит, нашли то место... В Евангелии... «И сказал им Иисус...» Что же он им сказал? «Пойдите скажите Иоанну, что слышите и видите...» Пожалуйста, говорите чуть громче, дон Кальво. Из-за этого грохота и стука... «Слепые прозревают, хромые ходят...» Да, да, я слушаю вас. От Матфея. Coeci vident, claudi ambulant, surdi audiunt, mortui resurgunt, et coetera... «Слепые прозревают». Не слишком богато, но и этого мне хватит. Главное, чтобы было с чего начать свою проповедь. Вы же знаете, как я работаю.

Глава II
Нация англичан

Я вам, Аршамбо, сейчас сказал, что наваррская партия трудилась не покладая рук. На следующий же день после руанского пиршества во все стороны были отряжены гонцы – первым делом, конечно, к тетке и сестре Карла – к Жанне и Бланке. И во Вдовьем Дворе сразу началось снование, будто в прядильной мастерской... А затем к зятю Карла – Фебу... Как-нибудь я вам о нем непременно расскажу; это государь довольно, я бы сказал, необычный, но скидывать со счетов его тоже нельзя. И так как наш с вами Перигор, в конце концов, ближе к его Беарну, чем к Парижу, неплохо было бы в один прекрасный день... Об этом мы еще с вами потолкуем. И наконец, Филипп д’Эвре, возглавивший всю эту бурную деятельность и вполне успешно заменявший старшего брата, повелел Наварре собрать войска и вести их, не мешкая, к морю, а тем временем Годфруа д’Аркур поднимал сторонников Карла в Нормандии. Прежде всего Филипп поторопился послать в Англию мессира де Морбека и мессира де Бревана, участвовавших в прежних переговорах, и наказал им просить у англичан помощи и поддержки.

Король Эдуард III встретил посланцев Филиппа довольно прохладно. «По мнению моему, хороши лишь честные соглашения, когда то, что произносят уста, доказывается на деле. Если короли, заключившие союз, не доверяют друг другу, успеха им не видать. В минувшем году я открыл свои гавани для кораблей его высочества Наваррского; я снарядил войско и передал его под начало герцога Ланкастера, желая усилить войско короля Наваррского. Мы почти полностью подготовили текст нашего соглашения; мы условились о постоянном сотрудничестве и обещали никогда не заключать ни мира, ни даже перемирия в одиночку. А его высочество Наваррский чуть ли не на следующий день высаживается в Котантене, соглашается вступить в переговоры с королем Иоанном, клянется ему в любви и приносит вассальную присягу. И если ныне находится он в узилище, если его тесть поймал его в свои тенета как изменника, вина в том не моя. Поэтому-то, прежде чем прийти королю Наваррскому на помощь, я желал бы быть уверен, что родичи мои д’Эвре, прибегающие к моей защите, лишь когда на них обрушиваются несчастья, не повернутся лицом к другим, едва я вытащу их из беды».

Тем не менее Эдуард отдал кое-какие распоряжения, призвал к себе герцога Ланкастера и повелел начать приготовления к новой высадке на континент, одновременно он направил соответствующий приказ принцу Уэльскому, находившемуся в Бордо. И так как от посланцев Филиппа Наваррского Эдуард узнал, что Иоанн II, обвиняя во всех смертных грехах своего зятя, обвиняет также и английского короля, он сразу же отправил послания и Святому отцу, и императору Священной империи, а также многим государям христианского мира, и в посланиях этих отрицал, что находится в сговоре с Карлом Злым, однако всячески хулил Иоанна II за недостаток доверия и за его действия, которые не подобают, по его мнению, королю «ради чести рыцарской» и короля недостойны. Его послание к Папе было написано куда быстрее, чем такое же послание короля Иоанна, и, уж поверьте мне, составлено совсем иначе.

Мы с королем Эдуардом недолюбливаем друг друга: он считает, что я слишком привержен интересам Франции, а я считаю, что он недостаточно чтит примат церкви. При каждой встрече у нас происходят баталии. Ему бы хотелось посадить на папский престол англичанина, а еще лучше, чтобы вообще никакого Папы не было. Но я должен признать, что для своего народа он прекрасный правитель: ловкий, осмотрительный, когда нужно быть осмотрительным, отважный, когда можно быть отважным. Англия ему многим обязана. И к тому же, хотя ему всего сорок четыре года, он пользуется уважением, каким пользуются лишь престарелые государи, ежели они, конечно, были хорошими государями. Возраст монархов измеряется не датой их рождения, а длительностью их царствования.

В этом отношении Эдуард III, так сказать, древнее всех правителей Запада. Папа Иннокентий – всего лишь четыре года верховный священнослужитель. Император Карл, хоть и был избран десять лет назад, короновался только в позапрошлом году. Иоанн Валуа как раз отпраздновал...– пленнику не так-то радостно праздновать такое событие...– шестую годовщину после своего миропомазания. А он, Эдуард III, на престоле уже двадцать девять лет, вернее, почти тридцать.

Внешне это мужчина прекрасного сложения, величественной осанки, правда, чуть раздобревший. Длинные белокурые волосы, шелковистая выхоленная бородка, голубые глаза – на мой вкус, чересчур большие. Настоящий Капетинг. Он как две капли воды похож на своего деда Филиппа Красивого и от него же унаследовал немало достоинств. Какая жалость, что кровь наших королей принесла такие прекрасные плоды в Англии и такие убогие во Франции! С годами Эдуард, совсем как и его дед, становится все молчаливее и молчаливее. Что вы хотите! Вот уже тридцать лет он видит, как пресмыкаются перед ним люди. По их походке, по взгляду, тону голоса он догадывается, на что они рассчитывают, чего от него ждут; знает, сколь велико их тщеславие, а главное, знает, чего каждый из них стоит. Приказы его немногословны. Он сам говорит: «Чем меньше произносишь слов, тем меньше их будут повторять и тем меньше искажать их смысл».

В глазах всей Европы он прославлен как герой. Битва у Слейса, осада Кале, победа при Креси... Франция целое столетие не знала поражений, а Эдуард разбил ее, или, вернее говоря, разбил своего французского соперника, коль скоро война эта началась, по его словам, лишь с одной целью – утвердить свои права на корону Людовика Святого. Но конечно, и с целью прибрать к рукам благоденствующие французские провинции.

Не проходило и года, чтобы он не высаживал на континент свои войска – то в Булони, то в Бретани – или не приказывал, как то было два последних лета, совершать набег из своего герцогства Гиеньского.

Прежде он сам водил своих людей в бой и не зря снискал себе славу доблестного воина... Теперь он в походах участия не принимает. Теперь его войсками командуют умелые военачальники, закалившиеся во многих кампаниях; но мне думается, что успехом своим он главным образом обязан тем, что войско у него постоянное и состоит в подавляющем большинстве из пеших ратников; такое войско и много подвижнее, и не обходится так дорого, как наше громоздкое рыцарское воинство, которое каждый раз приходится созывать, и никогда его вовремя не соберешь, и вооружены они, экипированы кто во что горазд, и не обучены согласованным действиям на поле боя.

Конечно, звучит оно куда как красиво: «Отечество в опасности. Нас призывает король. Пусть каждый поспешит ему на помощь!» А с чем спешить-то? С палками? Придет, придет еще время, когда все короли возьмут пример с Англии и будут вести войны обученными людьми, настоящими солдатами, которые пойдут туда, куда им прикажут, без пререканий и отлынивания.

Видите ли, Аршамбо, государству вовсе не обязательно, для того чтобы стать могущественным, иметь огромную территорию или большое народонаселение. Надо только, чтобы в народе было развито чувство гордости, чтобы он был способен на порыв и чтобы им долгое время правил разумный монарх, который сумел бы зажечь в душах людей огонь высоких устремлений.

И вот в государстве, насчитывающем шесть миллионов душ, включая Уэльс,– и это еще до чумы, а после Божьего бича осталось всего четыре миллиона,– Эдуард III создал благоденствующую и грозную нацию, которая как равная с равными говорит с Францией и со Священной империей. Торговля сукном, морские перевозки товаров; присоединение Ирландии; умелое хозяйничанье в богатой Аквитании; неукоснительное и безропотное исполнение королевских приказов; армия, в любую минуту готовая выступить и не сидящая сложа руки,– вот что превратило Англию в такую могучую, такую богатую державу.

Сам король владеет сказочным богатством: уверяют, будто оно столь велико, что он не в силах подсчитать его. Но я-то отлично знаю, что он его считает, иначе он ничего бы не имел. А тридцать лет назад, когда он вступил на престол, в наследство ему досталась пустая казна и долги чуть ли не всей Европе. А ныне к нему идут с просьбой о займах. Он перестроил Виндзор, украсил Вестминстер... ну если вам так угодно, пусть будет не Вестминстер, а Вестмутье, но я так часто бывал в Англии, что привык произносить их названия по-английски, ибо, любопытное дело, с тех пор как англичане задумали захватить Францию, они все чаще и чаще, даже при дворе, говорят на своем саксонском языке и все реже и реже по-французски... Каждую свою резиденцию король превращает в сокровищницу. Многое покупает у ломбардских купцов и у кипрских мореплавателей, и не только восточные пряности, но и всякого рода изделия, которые потом служат образчиком для английских ремесленников.

Кстати, раз уж разговор зашел о пряностях, я должен, Аршамбо, сказать вам несколько слов о перце. Перец – прекрасное помещение денег. Прежде всего, перец не портится; в последние годы цены на него все растут и растут, и по всему видно, что еще будут расти. На складе в Монпелье у меня лежит перца на десять тысяч флоринов, а взял я его в частичное погашение долга от одного тамошнего купца – Пьера де Рамбера, который не мог вовремя расплатиться с кипрскими поставщиками. А коль скоро я каноник Никозии... никогда, правда, там не бывал, ни разу, увы, не бывал, ибо, по рассказам очевидцев, остров этот красоты несказанной... поэтому-то я и уладил это дело без хлопот... Но вернемся к королю Эдуарду.

Королевский стол в Англии – это не просто громкие слова, и у всякого, кто попадает туда впервые, дух захватывает от обилия и блеска золота. Золотой олень почти в натуральную величину украшает середину стола. Кубки, кувшины, блюда, ложки, ножи, солонки – все из чистого золота. Стольники за одну перемену притаскивают столько золота, что из него можно было бы начеканить монеты для целого графства. «Ежели придет такой случай, то мы в крайней необходимости можем все это и продать»,– говорит король. Но даже в трудную минуту – а какая государева казна таких минут не переживала? – Эдуард спокоен и знает, что всегда может получить любой кредит, так как всему свету ведомы его богатства. А сам он является своим подданным только в роскошнейших одеяниях, расшитых золотом, в бесценных мехах, весь усыпанный драгоценными каменьями, а на сапожках у него золотые шпоры.

Но при всей этой выставляемой напоказ роскоши не забыт и Бог. В одной только Вестминстерской часовне четырнадцать викариев, а прибавьте к этому еще певчих и всех служек в ризнице. Коль скоро Эдуард считает, что Папа находится под властью французов, он, очевидно, вызова ради все время увеличивает число служителей церкви, но дарует эти должности только англичанам и не делится бенефициями со Святым престолом, из-за чего у нас с ним вечно идут споры.

Итак, когда Богу воздано Богово, остается еще семья, а у Эдуарда III десять человек детей, и все они живы. Старший – принц Уэльский и герцог Аквитанский, как вам это известно; ему уже двадцать шесть. А самого младшего, графа Букингемского, кормилица только-только отняла от груди.

Каждого из своих сыновей Эдуард наделяет значительным герцогством или графством; дочерям старается устроить такой династический брак, который мог бы послужить его замыслам.

Пари держу, что ему, королю Эдуарду, жилось бы весьма тоскливо, если бы он не был предназначен Провидением на то, что более всего способен делать,– править. Да, да, его не так уж сильно занимало бы собственное существование, надвигающаяся старость, не так бы спокойно он глядел в глаза приближающейся смерти, если бы не выпало ему на долю направлять чужие страсти и указывать другим людям цель в жизни, а это помогает забыть о самом себе. Ибо люди лишь тогда чувствуют всю цену жизни и могут достойно ее прожить, когда все их деяния и все их мысли посвящены какому-то великому свершению, с которым они неразрывно связывают свою судьбу.

Именно это и вдохновляло Эдуарда, когда он учредил в Кале свой орден Подвязки, который так процветает и в подражание коему наш злосчастный король Иоанн, основав орден Звезды, породил на свет Божий поначалу весьма пышную, а затем довольно убогую его копию...

Именно эта тяга к величию подвигает короля Эдуарда, когда он вынашивает план, о котором вслух не говорит, но который ни от кого не скроешь,– превратить Европу в государство английское. Не то чтобы он мечтает держать весь Запад под своей единоначальной властью или хочет покорить все государства и превратить их в своих вассалов. Нет-нет, его замысел иной – свободное объединение королей или правительств, где он играл бы первенствующую роль, и благодаря этому объединению не только воцарился бы мир внутри этого союза, но можно было бы больше не опасаться Священной империи, если бы даже она не согласилась примкнуть к нему. И никаких обязательств в отношении Святого престола; я подозреваю, что втайне он вынашивает этот замысел... Первых успехов он добился во Фландрии, оторвав ее от Франции; он вмешивается в дела Испании, запускает щупальца даже в Средиземноморье. О, если бы ему удалось заполучить Францию, представляете, что бы он наделал, что бы он мог наделать!.. Впрочем, его замысел не так уж нов. Король Филипп Красивый, его дед, тоже вынашивал план объединения Европы, что обеспечило бы вечный мир.

С французами Эдуард любит говорить по-французски, с англичанами – по-английски. Может он беседовать и с фламандцами на их родном языке, чем немало льстит их самолюбию, и, пожалуй, этим объясняется его успех в их стране. А со всеми прочими он говорит по-латыни.

Вы, понятно, спросите меня, Аршамбо, почему бы не уступить столь одаренному, столь талантливому, столь взысканному судьбой правителю в его притязаниях на французский престол? Почему бы не посодействовать ему в этом? Почему мы из кожи лезем вон, чтобы сохранить престол за этим наглым дурачком, да еще родившимся при таком неблагоприятном сочетании небесных светил, каким нас наградило Провидение, лишь для того, без сомнения, чтобы послать испытание нашему злосчастному королевству?

Э-э, нет, племянничек, мы всей душой стремимся к этому прекрасному объединению западных государств, мы тоже его жаждем, но мы хотим, чтобы оно было под эгидой Франции,– другими словами, чтобы управлялось оно французами, за коими оставалось бы преимущественное положение. Мы твердо убеждены, что, коль скоро Англия станет слишком могущественной, она будет попирать законы нашей церкви. Франция же избранное Богом государство... Да и король Иоанн не вечен.

Но вы понимаете также, Аршамбо, почему король Эдуард так упорно поддерживает этого Карла Злого, который обманывал его уже десятки раз. Все дело в том, что маленькая Наварра и огромное графство Эвре – весьма заманчивые куски не только для его притязаний на корону Франции, но также в вынашиваемом им плане объединения христианских государств, который накрепко засел ему в голову. Что ж, надо дать и королям помечтать немного!

Вскоре после прибытия посольства наших любезных друзей Морбека и Бревана в Англию туда собственнолично явился его высочество Филипп д’Эвре-Наваррский, граф Лонгвиль.

Высокий, белокурый, прекрасно сложенный и гордец нравом, Филипп Наваррский столь же прям и честен, сколь лукав его старший брат; и именно благодаря свойствам своей натуры младший, храня верность старшему, скрепя сердце участвует во всех его коварных проделках. Он не наделен в отличие от старшего брата даром красноречия, но привлекает к себе людей сердечным своим теплом. Он сильно пришелся по душе королеве Филиппе, которая уверяет, что он-де ужасно похож на ее супруга, когда Эдуард был в том же возрасте. Что, впрочем, и неудивительно: Эдуард и Филипп – кузены по многим родственным линиям.

Славная королева Филиппа! Еще в девушках она была розовенькая и пухленькая и обещала стать со временем просто толстухой, как большинство женщин Геннегау. И обещание свое сдержала.

Король любил ее спокойной любовью. Но с годами у него появились и другие сердечные увлечения, редкие, но неистовые. В числе их графиня Солсбери, а теперь Алис Перрер, или Перрьер, придворная дама королевы. Желая развеять свою досаду, Филиппа утешается едой и становится все толще и толще.

Вы спрашиваете о королеве Изабелле? Ну да, ну да, она еще жива, во всяком случае, месяц назад еще была жива... Вот уже двадцать восемь лет живет она в Касл Ризинг, в огромном и унылом замке, куда заточил ее сын после того, как обезглавил ее любовника лорда Мортимера. Будь Изабелла на свободе, она могла бы доставить сыну немало хлопот. Французская волчица... Раз в году, на Рождество, он приезжает ее навестить. Его права на французский престол – это от нее, от Изабеллы. Но она же и причина династического кризиса во Франции, потому что сообщила своему отцу Филиппу Красивому о любовных шашнях Маргариты Бургундской и тем доставила великолепный предлог отстранить от престола потомство Людовика Сварливого. Признайтесь, есть нечто забавное в том, что сорок лет спустя внук Маргариты Бургундской и сын Изабеллы заключают союз. Нет, и впрямь стоит жить, чтобы стать свидетелем такого!

И вот Эдуард и Филипп Наваррский в Виндзоре вновь берутся за составление прерванного на середине договора, первые кирпичи коего были заложены еще во времена переговоров в Авиньоне. И понятно, договор по-прежнему тайный. В первоначальных наметках имена договаривающихся правителей не должны были вообще быть названы. Король Англии именуется «старший», а король Наваррский – «младший», как будто этого вполне достаточно, чтобы их замаскировать, и как будто из содержания самого договора все и так не становится очевидным! Все эти меры предосторожности, может, и хороши для королевских канцелярий, но, разумеется, не могут ввести в заблуждение тех, кого следует опасаться. Если тайну нужно сохранить действительно в тайне, не следует заносить ее на бумагу, вот и все.

«Младший» признает «старшего» законным королем Франции. Опять все то же начало и вся суть договора, короче, его основа основ. «Старший» признает за «младшим» права на герцогство Нормандское, графства Шампань и Бри, виконтство Шартр и весь Лангедок вместе с Тулузой, Безье, Монпелье. Говорят, что Эдуард уперся насчет Ангулема... очевидно, потому, что это слишком близко к Гиени, и, если договор этот – да не будет на то воля Божья! – поможет ему укрепиться, он не позволит Наварре вклиниться между Аквитанией и Пуату. В качестве возмещения он согласен поступиться Бигорой, чем Феб, дойди это до его ушей, был бы не слишком обрадован. Как видите, если сложить все эти земли вместе, получится солидный кусок Франции, даже весьма солидный. Удивительное все-таки дело – человек, рассчитывающий править нашей страной, отдает такой кусок своему вассалу. Но, с одной стороны, он превращает владения Наваррского как бы в вице-королевство, что полностью отвечает его заветной мечте о новой империи, а с другой – чем больше он округляет владения принца, признающего его королем, тем сильнее территориальная опора его законности. Вместо того чтобы потихонечку да полегонечку добиваться присоединения герцогств и графств, он может рассчитывать на поддержку всех этих провинций разом.

Что касается всего прочего: раздела военных расходов, обязательств ни в коем случае не заключать сепаратных перемирий,– то все это самые обычные пункты любого договора, и заимствованы они из первоначального проекта. Но союз именуется «постоянным союзом».

Да, чуть не забыл упомянуть об одном забавном недоразумении, происшедшем между Эдуардом и Филиппом Наваррским: Филипп потребовал, чтобы в договор вписали сумму в сто тысяч экю, которые были упомянуты в брачном контракте Карла Наваррского и Жанны Валуа и, конечно, так никогда и не были выплачены.

Король Эдуард удивился:

– Но почему же я должен платить долги короля Иоанна?

– А как же иначе? Вы взойдете вместо него на престол, значит, вам придется взять на себя все его обязательства.

Юному Филиппу нельзя было отказать в апломбе. Только в таком возрасте можно позволить себе говорить подобные вещи. Король Эдуард III рассмеялся, что случалось с ним не часто.

– Пусть будет так. Только после того, как я коронуюсь в Реймсе. Но не до миропомазания.

И Филипп Наваррский отбыл в Нормандию. Пока переносили на веленевую бумагу то, о чем было договорено, пока обсуждали точные формулы одного пункта за другим, пока перевозили документы с одного берега Ла-Манша на другой... От «старшего» к «младшему»... а тут еще военные хлопоты... словом, этот тайный договор стал явным, во всяком случае, для тех, кто был заинтересован его знать, а подписан он был окончательно только в начале сентября в замке Кларендон, всего три месяца назад, незадолго до битвы при Пуатье. А кем подписан? Филиппом Наваррским, который с этой целью вторично отправился в Англию.

Теперь вы понимаете, Аршамбо, почему дофин, который, если помните, был против ареста Карла Наваррского, упорно держит его в темнице, тогда как, находясь сейчас во главе государства, давно мог бы его освободить, тем паче что на него со всех сторон наседают с просьбами. Пока договор с Англией подписан не Карлом, а Филиппом Наваррским, его можно считать пустой бумажкой. А вот если его подпишет Карл – это уже будет совсем иное дело.

И посейчас король Наварры, из-за того что сын короля Франции держит его в заключении в Пикардии, еще не знает – очевидно, только он один и не знает,– что он признал короля Англии королем Франции, но признал, так сказать, платонически, раз не мог подписать договор.

Тут уж все окончательно запутывается, здесь, как говорится, своя своих не познаши, и мы постараемся в Меце распутать этот узел! Бьюсь об заклад, лет через сорок ни одна живая душа не сможет разобраться во всех этих делах, кроме вас, возможно, или вашего сына, потому что вы ему обо всем этом непременно расскажете...

Глава III
Папа и христианский мир

Разве я вам не сказал, что в Сансе мы получили свежие новости? И к тому же хорошие. Так вот, дофин, бросив свои бурлящие Генеральные штаты, где Марсель требует упразднения Большого совета и где епископ Ле Кок, ходатайствуя об освобождении Карла Злого, договаривается до того, что следует, мол, низложить короля Иоанна II... да-да, дражайший племянник, дошло уже до этого; пришлось соседу епископа наступить ему на ногу, и тогда тот опомнился и уточнил, что Генеральные штаты не уполномочены низлагать королей, а может это сделать лишь Папа, и то по просьбе не менее трех Генеральных штатов...– так вот, дофин, оставив в дураках всю эту публику, вчера, то есть в понедельник, тоже отправился в Мец. А с ним две тысячи всадников. Сослался он на то, что получил-де от императора послания, в которых тот требует его приезда в Германию ради блага французского королевства. Да... но прежде всего мое послание. Он меня послушался. Таким образом, Штаты оказались в пустоте и разъедутся по домам, так ничего и не решив. Если в городе начнется волнение, дофин сможет ввести туда войска. Так что он держит столицу под угрозой...

Вторая добрая весть: Капоччи в Мец не едет. Отказывается со мной встречаться. Бывают же такие приятные отказы. С одной стороны, он ослушается Святого отца, с другой – я от него отделаюсь. Я послал архиепископа Санского сопровождать дофина, а с ним уже едет архиепископ-канцлер Пьер де Ла Форе; таким образом, при дофине будут уже два советника, и оба люди умные. А у меня в свите дюжина прелатов. Этого за глаза достаточно. Ни у одного легата такой свиты еще никогда не бывало. И потом, нет Капоччи. Честное слово, никак не возьму в толк, почему это Святой отец так настаивал, чтобы Капоччи меня сопровождал, и столь же упорно не желает вновь его призвать. Прежде всего, без него я выехал бы куда раньше. Вот уж воистину загубленная весна.

Когда мы узнали о событиях в Руане и получили в Авиньоне послания от короля Иоанна и короля Эдуарда, а потом, когда нам стало известно, что герцог Ланкастер готовит новый поход, а войско Франции будет собрано к началу июня, я сразу понял, что все оборачивается скверно. И сказал Святому отцу, что необходимо послать легата, с чем и он согласился. Он жаловался на упадок христианского мира. Я готов был выехать через неделю. А ему требовалось три, чтобы написать наставления. Я ему сказал: «Какие тут наставления, sanctissimus pater? Прикажите переписать те, что остались вам от вашего предшественника, благочестивого Климента VI, они были написаны десять лет назад и по такому же случаю. Прекраснейшие наставления. А я считаю, что главное наставление – это действовать, дабы помешать возникновению новой войны».

Быть может, в глубине души, сам себе не отдавая в том отчета, ибо он, безусловно, не способен сознательно думать о ком-нибудь или о чем-нибудь плохо, Папа не так уж горел желанием, чтобы я добился успеха там, где он в свое время, накануне битвы при Креси, потерпел поражение. Впрочем, он сам в этом признался... «Эдуард III так грубо и зло со мной говорил, что боюсь, как бы того же не повторилось и с вами. Он, Эдуард III, человек решительный и твердый, его так легко не обведешь вокруг пальца. Да еще вдобавок он считает, что все французские кардиналы приняли сторону его противника. Потому-то я и собираюсь послать с вами нашего venerabilis frater Kaпоччи». Вот что он вбил себе в голову.

Venerabilis frater! Достопочтенный брат! Каждый Папа должен совершить по меньшей мере хотя бы одну ошибку во время своего пребывания на Святом престоле, иначе он станет самим Господом Богом. Так вот, ошибка Климента VI в том, что он сделал Капоччи кардиналом.

«И к тому же,– сказал мне Иннокентий,– если один из вас двоих занедужит... да сохранит вас Всевышний... другой сможет довести до конца нашу миссию». Так как нашему бедняжке Иннокентию все время неможется, ему хочется думать, будто все прочие люди хворые, и, если вы при нем чихнете ненароком, он готов тут же вас соборовать.

Ну скажите сами, Аршамбо, видели ли вы, чтобы я занедужил хотя бы на один день во время нашего путешествия? Вот Капоччи другое дело – от дорожной тряски у него начинается колотье в пояснице, да еще каждые два лье приходится останавливать носилки, чтобы он мог помочиться. То его прошибает лихорадочный пот, то у него понос. Он хотел отобрать у меня моего лекаря мэтра Вижье; как вы сами могли убедиться, он не так уж завален работой, по крайней мере в том, что касается меня. По моему мнению, хороший лекарь – это такой лекарь, который каждое утро вас ощупывает, выслушивает, осматривает вам глаза, велит высунуть язык; не запрещает вам всего на свете, не чаще чем раз в месяц проверяет мочу и отворяет вам кровь – словом, поддерживает вас в отменном здоровье. А главное, надо посмотреть, как этот Капоччи готовился к отъезду! Он принадлежит к тому сорту людей, которые интригуют и добиваются, чтобы их послали с миссией, а добившись своего, могут умучить любого своими требованиями. Одного папского аудитора ему, видите ли, мало, подавай ему двоих. А для чего, в сущности, я вас спрашиваю, коль скоро все письма в курию, пока мы еще ехали вместе, все равно диктовал и правил я сам... И потому-то мы выбрались только 21 июня, в день солнцестояния, слишком поздно. А когда армии двинулись в поход, войны уже не остановишь. Войну можно остановить, когда она еще только замыслена монархом и окончательное решение еще не принято. Короче, говорю вам, Аршамбо, загубленная весна.

Накануне нашего отъезда Святой отец принял меня одного. Возможно, раскаивался, что навязал мне никудышного спутника. Я отправился к Папе в Вильнев, где теперь находится его резиденция. Ибо он наотрез отказался жить в огромном Авиньонском дворце, построенном его предшественниками. Слишком, видите ли, там все пышно, слишком, на его взгляд, торжественно, слишком много там челяди. Словом, Иннокентий решил потрафить гласу народному, ибо люди упрекают всех пап за то, что они живут в слишком большой роскоши. Глас народный! С десяток писак, которым желчь с успехом заменяет чернила; с десяток проповедников, которых подослал в христианскую церковь сам сатана, чтобы внести туда раздор. Ну тем, первым, достаточно пригрозить отлучением от церкви, чтобы впредь им неповадно было мутить народ, а последним предоставить доход с церковного имущества или бенефиции, да в придачу дать им какой-нибудь пост повиднее, ибо оплевывают они подчас все и вся только из зависти; и если они что и желают исправить в этом мире, то лишь потому, что в собственных глазах занимают в нем слишком малое место. Возьмите хотя бы Петрарку, вы слышали нашу о нем беседу с монсеньором Оксерским. Человек он от природы скверный, хотя, надо признать, огромных знаний и достоинств, недаром к нему прислушиваются по обе стороны Альп. Он был другом Данте Алигьери, который привез его с собой в Авиньон; и он выполнял множество различных поручений, вел переговоры между правителями. Вот кто написал, что Авиньон – это вертеп вертепов, что там процветают все пороки, что там кишат пройдохи, что там подкупают кардиналов, что сам Папа держит лавочку и торгует направо и налево епархиями и аббатствами, что у прелатов есть любовницы, а у любовниц, в свою очередь, оплачиваемые ими кавалеры... словом, новый Вавилон, да и только.

И на мой счет он наговорил немало злого. Коль скоро он персона значительная, я с ним виделся, выслушал его, к великому его удовлетворению, устроил кое-какие его дела... говорят, он привержен алхимии, черной магии и всему такому прочему... вернул ему несколько бенефиций, которых его лишили; я состоял с ним в переписке и просил, чтобы в каждом своем письме он приводил бы стихи или сентенции великих поэтов древности, которых он знает чуть ли не наизусть, а я украшу ими свои проповеди, хотя особенно этим не злоупотребляю, у меня скорее стиль легиста; я как-то даже предложил ему занять должность папского аудитора, и только от него самого зависело решение. Так вот, с тех пор он стал куда меньше поносить папский Авиньон и обо мне пишет просто уж какие-то чудеса. Я-де первое светило на небесах церкви; я всевластен, хоть и не на папском престоле; в учености я равен или даже превосхожу любого законоведа наших дней; я щедро наделен природой и утончен науками; и, де, смело можно признать за мной способность объять любое явление, происходящее в мире, как раз то, что Юлий Цезарь приписывал Плинию Старшему. Так-то вот, дражайший племянник, не более и не менее! А ведь я ничуть не поступился ни роскошью своего жилища, ни количеством челяди, что побуждало его раньше на едкую сатиру... Он, мой друг Петрарка, уехал в Италию. Есть в нем что-то, что мешает ему осесть в каком-нибудь одном месте; таким же был и его друг Данте, от которого он так много перенял. Он тоже выдумал себе великую любовь к какой-то даме, которая и его любовницей-то никогда не была и рано скончалась. Поэтому он так возвышенно и настроен... Я его, этого злюку, очень люблю, мне его недостает. Живи он в Авиньоне, без сомнения, сейчас на вашем месте сидел бы он, ибо я непременно прихватил бы его с собой...

Но так прислушиваться к гласу народному, как наш добрый Иннокентий! Да это значит показывать свою слабость, дать волю хулителям и оттолкнуть от себя многих, кто вас поддерживает, так и не приобретя новых друзей среди хулителей.

Итак, выставив напоказ свое смирение, наш Папа перебрался в небольшой кардинальский дворец в Вильневе, по ту сторону Роны. Но как бы он ни урезал число своей челяди, все равно помещение оказалось слишком мало. Поэтому пришлось его расширить, иначе негде было бы разместить тех, чьи услуги требуются повседневно. Канцелярия работает из рук вон плохо, так как не хватает места; писцы переходят из комнаты в комнату в зависимости от выполняемой работы. На буллы, которые они перебеляют, то и дело сыплется пыль. А коль скоро многие папские службы остались в Авиньоне, то и дело приходится переплывать на лодке реку, и часто при злом ветре, а зимой холод пробирает вас до костей. Все дела затягиваются до бесконечности... А так как Папа питает слабость к Жану Бирелю, главе картезианцев, который снискал себе славу святого... в конце концов, я все думаю, прав ли был я, отстранив его в свое время от Святого престола, быть может, это было бы не так уж плохо... наш Святой отец дал обет построить картезианский монастырь. Как раз теперь его и возводят между папским жилищем и заново оснащенным фортом Сент-Андре, который тоже сейчас переделывают. Но тут уж работой руководят королевские сановники. Так что ныне христианским миром управляют с высоты строительных лесов.

Меня Святой отец принял в своей часовне, откуда он почти и не выходит,– в приделе под пятиугольным сводом, примыкающим к большой зале, где даются аудиенции... потому что хочешь не хочешь, а зала для аудиенции нужна, это-то Папа понимает... и залу эту он приказал расписать живописцу из Витербо по имени Маттео Джова, не то Джованотто, не то Джованелли или Джованетти... все голубое, все палевое, больше подходит скорее для женского монастыря; мне лично это не по душе: мало пурпура, мало золота. И ведь яркие краски стоят не дороже прочих... А шуму-то, шуму, племянничек! При этом часовня – самый тихий уголок во всем дворце, поэтому-то Папа и сидит здесь с утра до вечера! Пилы со скрежетом вгрызаются в камень, молотки стучат по резцам, вороты скрипят, грохочут повозки, настилы трясутся, орут и чертыхаются рабочие... Обсуждать среди такого шума серьезные вопросы – да это же чистая мука. Я теперь понимаю, почему у Святого отца вечно болит голова. «Вы сами видите, достопочтенный собрат мой,– сказал он мне,– сколько приходится тратить денег и сколько поднято здесь суеты, и все для того, чтобы построить себе приют бедности. И к тому же надобно еще поддерживать большой дворец на том берегу. Не могу же я допустить, чтоб он рухнул...»

Когда Папа Обер начинает вот так невесело подсмеиваться над собой и готов признать свои ошибки, только бы доставить мне удовольствие, у меня сердце от жалости разрывается.

Сидел он на каком-то убогом сиденьице, на которое я бы ни за что не сел даже в те времена, когда меня только что посвятили в епископы; как и всегда, он во время всей нашей беседы сильно сутулился. Крупный нос с горбинкой, продолжающий линию лба, крупные ноздри, густые брови высоко над глазницами, большие уши, так что мочки их торчат из-под белого папского головного убора, уголки губ оттянуты вниз к кудрявой бородке. Производит впечатление человека крепкого, и удивительно даже, почему у него такое хрупкое здоровье. Какой-то скульптор высекает его из камня для будущего надгробия. Потому что он наотрез отказался, чтобы ему ставили статую, из упрямства, конечно... Но на усыпальницу он все-таки соглашается.

В тот день на него нашел стих жаловаться. Он говорил мне: «Каждый Папа, брат мой, должен пережить, на свой, конечно, лад, страсти Господа нашего Иисуса Христа. На мою долю выпала неудача во всех моих начинаниях. С тех пор как по воле Господней я очутился на вершине христианского мира, я чувствую, что распят на кресте. Что совершил я, в чем преуспел за эти три с половиной года?»

По воле Господней, кто же спорит, кто спорит? Но признаемся, что выразилась она отчасти через мою скромную персону. Поэтому-то я и позволяю себе кое-какие вольности в разговоре со Святым отцом. Но тем не менее есть вещи, которые я никак не могу ему сказать. К примеру, не могу же я ему сказать, что люди, которые наделены высшей властью, не должны слишком ревностно стараться переделать мир сей, дабы оправдать свое возвышение.

В душе великих смиренников таится потаенная гордыня, которая служит причиной всех их неудач.

Я-то прекрасно знал все замыслы Папы Иннокентия, все его великие начинания. По сути дела, их всего три, но они взаимосвязаны. Самый тщеславный из этих трех замыслов – воссоединить Римскую и Греческую церкви, как вы догадываетесь, под эгидой церкви католической; вновь объединить Восток и Запад; восстановить единство христианского мира. Об этом мечтают все папы уже тысячу лет. И при Папе Клименте VI я сильно подвинул это дело, так далеко оно еще никогда не было подвинуто, и, во всяком случае, дальше, чем в наши дни. Папа Иннокентий приписал этот замысел себе, словно бы эта мысль, совсем новая мысль, снизошла на него свыше через Духа Святого. Не будем этого оспаривать.

Второй его замысел, который, в сущности, предшествует первому, заключается в том, чтобы вновь перенести папский престол в Рим, ибо влияние Папы на христиан Востока может стать и впрямь великим, ежели исходить оно будет с высоты престола святого Петра. Сейчас Константинополь переживает период упадка и может, не поступившись честью, склониться перед Римом, но отнюдь не перед Авиньоном. Тут, как вы знаете, я расхожусь с ним во мнении. Возможно, рассуждение это было бы справедливо при условии, что сам Папа не окажется в Риме еще более слабым, чем в Провансе...

А ведь для того, чтобы возвратиться в Рим, надо прежде всего примириться с императором – таков третий его замысел. Это дело первоочередное. А теперь посмотрим, к чему привели нас эти прекрасные замыслы... Вопреки моим советам мы спешно короновали Карла, которого избрали уже восемь лет назад и которого мы все-таки держали в узде, маня его, так сказать, конфеткой миропомазания. А теперь мы против него бессильны. Он отблагодарил нас своей «Золотой буллой», которую нам пришлось волей-неволей проглотить молча и из-за которой мы потеряли возможность не только оказывать свое влияние на выборы императора Священной империи, но и на финансовые дела имперской церкви. Это совсем не примирение, а полная сдача. А за это император великодушно соблаговолил развязать в Италии нам руки, другими словами, позволил нам сунуть руку в осиное гнездо.

В Италию Святой отец послал кардинала Альвареса Альборнеза, который по натуре своей скорее воин, чем кардинал, и поручил ему приготовить все для возвращения Святого престола в Рим. Альборнез начал с того, что связался с Кола ди Риенци, который в то время правил Римом. Родился он, этот Риенци, в какой-то таверне в Трастевере и был настоящий простолюдин с лицом Цезаря; в тех местах такие время от времени появляются на свет, они умеют пленить римлян, твердя, что предки их владычествовали надо всем миром. К тому же Риенци выдавал себя за сына императора, за незаконного сына Генриха VII Люксембургского; но, увы, мнения этого никто не разделял. Он избрал себе титул трибуна, носил пурпуровую тогу и жил в Капитолии, на развалинах храма Юпитера. Мой друг Петрарка всячески превозносил его за то, что он восстановил древнее величие Италии. Он мог бы быть выигрышной пешкой на нашей шахматной доске, но при том лишь условии, что надо было продвигать ее вперед разумно, а не строить на ней одной всю свою игру. Два года назад его убили братья Колонна, потому что Альборнез опоздал прислать ему помощь. Все приходится начинать сызнова, и о возвращении в Рим теперь нечего и думать, особенно когда там такая смута, какой никогда раньше не бывало. Видите ли, Аршамбо, о Риме следует мечтать всегда, но никогда туда не возвращаться.

Что же касается Константинополя... О, на словах мы куда как продвинулись с этим делом. Император Палеолог готов нас признать и дал нам торжественное заверение: он даже прибудет в Авиньон, дабы преклонить пред нами колена, если только сумеет выбраться из своей обкорнанной империи. И условие он ставит нам лишь одно: пусть, мол, ему пришлют войско, чтобы он мог расправиться со своими врагами. В теперешнем своем положении он согласился бы признать первого попавшегося деревенского кюре, лишь бы ему дали пять сотен рыцарей и тысячу ратников...

Ага! И вы тоже удивляетесь! Ежели единение христианского мира, ежели объединение церквей зависит лишь от такого пустяка, так почему бы не отрядить в греческое море столь малую горстку людей? Э, нет, э, нет, дорогой мой Аршамбо, вот этого-то ни в коем случае мы и не можем сделать. Потому что мы не можем как следует экипировать людей и нам не из чего выплачивать им жалованье. Потому что мы пожинаем плоды нашей прекрасной политики; потому что, желая обезоружить наших хулителей, мы решили все реформировать и вернуться к чистоте, каковой славилась первоначальная церковь... Какая первоначальная? Надо иметь немалую смелость, чтобы утверждать, что я, мол, знаю какая! И какая тут чистота? Ведь даже среди двенадцати апостолов нашелся один предатель!

И для начала отменяется пользование доходами с аббатств и бенефициями, если это не сопровождается попечением о душах человеческих... коль скоро «овечки должны быть пасомы пастырем, а не корыстолюбцами», и велено лишать принятия Святых Тайн тех, что сбирают богатства... «будем подобны сирым...», и запрещается взимать налоги с уличных женщин и игры в зернь... да-да, мы даже такими мелочами не брезгуем, ибо при игре в зернь произносят богохульные слова; никаких нечистых денег; не будем наживаться на грехе, так как, превращая его в торговую сделку, мы лишь способствуем распространению его и выставляем его напоказ.

А в итоге всех этих преобразований казна оскудела, ибо чистые деньги притекают тоненькой струйкой; число недовольных умножается, и всегда находятся фанатики, проповедующие, что Папа-де еретик.

Ах, если правду говорят, что дорога в ад вымощена благими намерениями, то наш дражайший Папа замостил изрядный кусок!

«Достопочтенный брат мой, откройте мне все ваши мысли, не скрывайте от меня ничего, даже если вы хотите в чем-либо меня упрекнуть».

Ну могу ли я ему сказать, что, читай он с большим тщанием то, что Создатель начертал для нас на небесах, он увидел бы, что расположение светил небесных сейчас неблагоприятно почти для всех престолов, включая и его собственный, на котором он восседает лишь потому, что аспекты его гороскопа были злополучны, ибо, будь они хороши, папский престол, несомненно, занял бы я? Ну могу ли я ему сказать, что, когда человек находится под столь жалким склонением светил, не время ему браться за перестройку здания с подвала до чердака, а нужно как можно заботливее поддерживать это здание таким, каким было оно завещано нам, и вовсе не достаточно просто явиться из селения Помпадур в Лимузине во всей своей крестьянской простоте, и притом надеяться, что к словам твоим будут прислушиваться короли и сможешь ты искупить несправедливости мира сего? Самое страшное бедствие нашего времени в том, что высочайшие престолы подчас занимают люди, недостаточно великие для выполнения возложенных на них задач. Тем, что придут им на смену, придется нелегко, ох нелегко!

Накануне моего отъезда Святой отец вот еще что мне сказал: «Такой ли я Папа, что может объединить христиан всего мира, или все мои попытки обречены на неудачу? Мне стало известно, что король английский согнал в Саутгемптон пятьдесят кораблей, дабы перевезти на континент четыреста рыцарей и лучников и более тысячи лошадей». Еще бы ему этого не знать – да я сам сообщил ему об этом. «А мне бы и половины достало, дабы удовлетворить просьбу императора Палеолога. Не могли бы вы с помощью нашего брата кардинала Капоччи, хотя я отлично знаю, что заслуги его несравнимы с вашими, и которого я люблю куда меньше, чем вас...» Ну, это просто так, слова, одни слова, чтобы меня успокоить... «Но он, Капоччи, все же пользуется известным доверием Эдуарда III; так не смогли бы вы убедить короля Англии не посылать войска против Франции, а лучше... Да-да, я отлично вижу, о чем вы думаете... Король Иоанн тоже созвал свое войско; но он, король, более доступен чувству чести рыцаря и христианина. Вы имеете на него влияние. Ежели оба короля откажутся от междоусобной войны, а вместо того направят хотя бы часть своих людей в Константинополь, дабы мог он стать лоном единой церкви, подумайте сами, какой славой они покроют имена свои. Попытайтесь втолковать им это, мой досточтимый брат; внушите им, что они могут стать вровень с героями и святыми, вместо того чтобы заливать кровью свои же государства и множить страдания своего народа...»

На что я ответил: «Святейший отец, то, чего вы желаете, самая легкая вещь на свете, но лишь в том случае, если будут выполнены два нижеизложенных условия: король Эдуард потребует, чтобы его признали королем Франции и короновали в Реймсе, а король Иоанн II, в свою очередь, потребует, чтобы король Эдуард отказался от своих притязаний и принес бы ему вассальную присягу. Когда оба эти условия будут выполнены, все препятствия сами собой отпадут!..» – «Вы смеетесь надо мной, брат мой, вы просто маловер».– «Нет, Святейший отец, я верю всей душой, но не в моей власти заставить солнце сиять среди ночной мглы. Иными словами, я верю, свято верю, что, ежели Господь Бог захочет свершить чудо, Он вполне может обойтись и без нашего содействия».

С минуту мы просидели молча, потому что на соседнем дворе разгружали подводу с бутовым камнем и плотники сцепились с возчиками. Папа весь поник, и крупный его нос с крупными ноздрями, и длинная его борода. И промолвил: «Тогда добейтесь от них хоть того, чтобы они подписали новое перемирие. Скажите им твердо, что я запрещаю им вести военные действия друг против друга. Если хоть один прелат или священнослужитель будет противодействовать вашим усилиям установить мир между двумя государствами, смело лишайте его всех церковных бенефиций. И помните, ежели один из двоих государей упрется и попытается начать войну, можете грозить ему всем, вплоть до отлучения от церкви; это внесено в данные вам предписания. Отлучение от церкви и интердикт».

После этого напоминания о данных мне полномочиях мне оставалось лишь одно: попросить у Папы благословения, что я и сделал. Представляете себе, Аршамбо, как я буду отлучать от церкви сразу двоих королей – Англии и Франции,– да еще при том положении, в коем находится ныне Европа? Эдуард III тут же освободит свою церковь от долга повиновения Святому престолу, а Иоанн пошлет в Авиньон своего коннетабля, чтобы тот осадил город. А наш Иннокентий, что, по-вашему, тогда сделает он? Сейчас я вам скажу. Он во всем обвинит меня и отменит отлучение. Все это только одни пустые разговоры.

Итак, на следующий день мы двинулись в путь. А через три дня, то есть 18 июня, войска герцога Ланкастера высадились у мыса Ла Аг.

Часть четвертая
Лето бедствий

Глава I
Нормандский поход

Не может все всегда быть злосчастным... Ага, вы уже заметили, Аршамбо, что это одно из самых любимых моих изречений... Да-да, среди всех поражений, всех мук, всех разочарований Всевышний, дабы поддержать дух наш, посылает нам хоть чуточку блага. Надо только уметь ценить это. Господь ждет от нас лишь благодарности, дабы доказать неизреченную доброту свою.

Посмотрите сами, после лета, принесшего Франции великие беды и, будем говорить прямо, не слишком споспешествовавшего моей миссии, посмотрите, как нас обласкала погода и какая чудесная теплынь стоит на всем нашем пути! Это небеса пожелали приободрить нас.

После ливней, которые замучили нас в Берри, я боялся, что мы, продвигаясь к северу, попадем в полосу непогоды, ветра и холода. Поэтому-то я совсем было решился приказать заделать все щели в моих носилках, сам закутаться в мех и согреваться теплым вином. А вышло наоборот: воздух стал мягче, солнышко сияет, и нынешний декабрь скорее похож на весну. В Провансе такое порой бывает, но я никак не ожидал, что при въезде в Шампань нас встретят яркие лучи, позлащенные солнцем поля, такая жара, что даже лошади под чепраками покрываются потом.

Сейчас, поверьте мне, разве только чуточку холоднее, чем в начале июля, когда ехал я в Бретей, чтобы в Нормандии встретиться с королем.

Ибо, выехав из Авиньона 21 июня, я был 12 июля... а-а... вы помните сами, я вам об этом уже говорил!.. и Капоччи занедужил именно тогда... от нашей быстрой езды...

А что король Иоанн делал в Бретее? Осадил, он осадил замок, чем и закончился его недолгий нормандский поход, не принесший ему большой славы, и это еще мягко сказано.

Хочу вам напомнить, что герцог Ланкастер высадился в Котантене 18 июня. Особенно следите за датами; это очень важно в данном случае... Светила? Нет-нет, на тот день я не изучал расположения светил. Я хотел только сказать вам, что, когда идет война, время и быстрота значат столько же, а подчас и больше, чем многочисленность войска.

Через три дня Ланкастер соединился в аббатстве Монтебур с уже находившимся на континенте войском, которое Роберт Нолль, этот славный военачальник, привел из Бретани, и с теми людьми, что поднял Филипп Наваррский. Сколько же народу привел каждый из них? Филипп Наваррский и Годфруа д’Аркур собрали вместе больше сотни рыцарей. У Нолля воинство оказалось посильнее: три сотни ратников, пятьсот лучников, впрочем, не одних только англичан – были среди них и бретонцы, эти пришли с Жаном де Монфором, который претендовал на герцогство Бретонское, коль скоро его нынешний владелец граф де Блуа считался приверженцем Валуа. Наконец, Ланкастер вряд ли мог насчитать полтораста рыцарей и две сотни лучников, зато у него был хорошо налажен ремонт лошадей.

Когда король Иоанн II услышал эти цифры, он захохотал так, что даже брюхо у него ходуном заходило. Неужто надеются его запугать таким ничтожным воинством? Если это все, что может собрать его дражайший кузен король Англии, нам особенно тревожиться нечего. «Видите, Карл, сын мой, как я был прав; видите, Одрегем, мы без боязни можем держать в заточении моего зятя Карла Наваррского; да-да, я был тысячу раз прав, когда не обращал внимания на этих пигмеев наваррцев, раз они сумели раздобыть себе только таких вот жалких союзников».

И тут началась похвальба: недаром же он в начале этого месяца велел созвать в Шартре свое войско. «Разве это не разумная предусмотрительность? Ну, что вы скажете, Одрегем? Что скажете вы, сын мой Карл? Теперь-то вы сами видите, что достаточно созвать всего половину войска, а не все. Пусть они поспешают, эти славные англичане, пусть углубляются внутрь страны. Мы обрушимся на них и отбросим их в устье Сены».

Мне передавали, что редко когда видели короля в таком веселом расположении духа, и я охотно этому верю. Ибо этот неизменно битый вояка обожал войну, во всяком случае, обожал ее в мечтах. Нестись вперед, бросать приказы с седла своего коня, которым все повинуются беспрекословно, еще бы, ведь на войне люди повинуются... во всяком случае, в самые первые ее дни; переложить все финансовые и государственные докуки на плечи Никола Брака, Лорриса, Бюси и прочих; жить среди мужчин, а не в окружении дам; двигаться, без конца двигаться; есть в седле, жадно заглатывая огромные куски, или же встать биваком на обочине дороги, в тени развесистой яблони, уже усыпанной мелкими зелеными яблочками; получать донесения лазутчиков; изрекать великие истины, которые потом будут передаваться из уст в уста: «Если у врага жажда, пусть пьет собственную кровь...» Класть руку на плечо какого-нибудь вспыхнувшего от радости рыцаря: «Да ты неутомим, Бусико... твой верный меч залежался в ножнах, благородный Куси!..»

Впрочем, одержал ли он хоть одну победу? Ни одной, ни разу. Когда ему исполнилось двадцать два года, его отец, Филипп Валуа, назначил его главой воинства в Геннегау... титул странноватый – глава воинства!.. И там его здорово разбили англичане. В двадцать пять лет, с еще более пышным титулом – казалось, он сам их изобретает – владыки побед... он недешево обошелся жителям Лангедока: в течение четырех месяцев держал в осаде Эгийон, город при слиянии Ло и Гаронны, а победы так и не добился. Но послушать его, все баталии, как бы печально они ни кончались, были истинными чудесами доблести. Еще ни один человек на свете не извлекал из опыта непрерывных поражений такой уверенности в своих воинских талантах.

На сей раз он сознательно старался продлить все радости походной жизни.

Пока он ездил в Сен-Дени за орифламмой и потихонечку-полегонечку добирался до Шартра, герцог Ланкастер тем временем, обойдя Кан с юга, переправился на другой берег Дива и расположился на ночь биваком в Лизье. Память о набеге рыцарей Эдуарда III и особенно разграбление Кана, несмотря на десятилетнюю давность, еще не изгладились в памяти людской. Сотни горожан были убиты прямо на улице; похищено сорок тысяч штук сукна; все драгоценности увезены за Ла-Манш; и только каким-то чудом удалось в последнюю минуту предотвратить пожар... нет-нет, жители Нормандии ничего не забыли, поэтому они спешили поскорее пропустить английских лучников через город. Тем паче что Филипп д’Эвре-Наваррский и мессир Годфруа д’Аркур широко оповестили всех, что вот эти англичане, мол, наши друзья. Масла, молока и сыра было в изобилии, сидр сам лился в глотку; на тучных пастбищах раздобрели кони. Честно говоря, прокормить тысячу англичан в течение всего одного вечера менее накладно, чем платить своему королю круглый год пошлину на соль, подымную подать и налог по восемь денье с каждого ливра торгового оборота.

В Шартре Иоанн II имел случай убедиться, что войско вопреки всем его ожиданиям собралось не полностью и не полностью готово к походу. Он-то считал, что у него под началом будет сорок тысяч человек. С трудом насчитали одну треть. Но разве этого недостаточно? Разве этого даже не слишком много, принимая во внимание малочисленность неприятеля? «Ба, кто не явился, тому платить не стану, еще выгода получится. Но я требую, чтобы неявившимся сделали письменное внушение».

Пока Иоанн II восседал в своем расшитом лилиями королевском шатре и диктовал непокорным укоризненные послания: «Ежели король желание изъявил, то долг рыцаря...» – герцог Ланкастер дошел уже до Понт-Одмера, ленного владения короля Наварры. Он освободил замок, который безуспешно вот уже несколько недель осаждали французы, и укрепил наваррский гарнизон, оставив ему провианта на целый год; потом, повернув на юг, отправился грабить аббатство Бек-Эллуэн.

Пока коннетабль, герцог Афинский, старался установить хоть какой-то порядок в войске, собравшемся в Шартре... ибо те, что явились сюда, целых три недели болтались без дела и уже начинали терять терпение... а главное, пока коннетабль старался уладить раздоры между двумя маршалами – Одрегемом и Жаном де Клермоном, ненавидящими друг друга всей душой, герцог Ланкастер подступил уже к стенам Конша и выбил оттуда людей, занявших замок именем короля Франции. А потом поджег замок. Так ушла с клубами дыма былая память о Робере Артуа и еще совсем недавняя – о Карле Злом. Нет, замок этот никому еще счастья не приносил... И Ланкастер двинулся на Бретей. За исключением Эвре, все угодья, которые король Иоанн пожелал отхватить из ленных владений своего зятя, были одно за другим отобраны обратно англичанами.

«Мы раздавим этих воров в Бретее»,– гордо заявил Иоанн II, когда наконец его войско тронулось с места. От Шартра до Бретея семнадцать лье. Король пожелал покрыть это расстояние за один переход. Уже к полудню многие начали отставать. Когда измученные вконец люди добрались до Бретея, Ланкастера там уже не оказалось. Он пошел приступом на крепость, выбил французский гарнизон и заменил его крепким отрядом под командованием вояки наваррца Санчо Лопеса, которому тоже оставил провианта на целый год.

Король Иоанн имел великий талант быстро находить себе утешение. «Мы перережем их всех в Вернее! – вскричал он.– Ведь верно, дети мои?» Дофин признавался мне потом, что он не посмел сказать вслух, что, по его мнению, просто глупо гнаться пятнадцати тысячам за одной тысячей. Ему не хотелось показаться перед людьми маловером в отличие от младших своих братьев, которые слепо во всем подражали отцу и горели желанием броситься в бой, даже самый юный из них – Филипп, хотя ему не исполнилось еще и четырнадцати.

Верней лежит на берегу Авра, это ворота в Нормандию. Англичане промчались через город накануне, подобно опустошительному урагану. А французы в глазах жителей Вернея нахлынули, подобно широко разлившейся в половодье реке.

Герцог Ланкастер, отлично понимая, что вся эта река может с минуты на минуту хлынуть на него, поостерегся идти на Париж. Увозя с собой богатую добычу, захваченную в походе, и уводя с собой множество пленников, он благоразумно подался на запад. «На Лэгль, на Лэгль, они пошли на Лэгль»,– объясняли вилланы. Услышав эти слова, король Иоанн почувствовал себя отмеченным перстом Божьим. Надеюсь, вы поняли почему?.. Да нет, Аршамбо, вовсе не из-за орла...^[6] А из-за «Свиньи Тонкопряхи»... Вспомните-ка убийство Карла Испанского... Там, где было совершено преступление, именно там свершится и отмщение. Своим людям король дал поспать только четыре часа. В Лэгле он нагонит англичан и наваррцев, и наконец-то пробьет час его торжества.

Итак, 9 июля, сделав краткую остановку у порога «Свиньи Тонкопряхи», только чтобы преклонить железный наколенник – странное все-таки зрелище для войска: король молится и льет слезы перед дверью какой-то харчевни!..– он наконец-то заметил копья Ланкастера в двух лье от Лэгля на опушке леса Тюбеф... Мне рассказали обо всем, что произошло, дорогой племянник, тремя днями позже.

– Шлемы пришнуровать, построиться!..– крикнул король.

Но тут коннетабль и оба маршала впервые в жизни выступили согласно.

– Государь,– сурово заявил Одрегем,– вы сами видели, как пламенно я служил вам...

– И я тоже,– подхватил Клермон.

– ...но с нашей стороны было бы непростительным безумием сразу ввязываться в битву. Просто нельзя требовать от людей, чтобы они сделали еще хоть один шаг. Вот уже четыре дня вы не даете им ни отдыха, ни срока, да и нынче вы вели их еще быстрее, чем обычно. Люди выбились из сил, взгляните сами: лучники до крови стерли ноги, и, не будь у них копий, на которые они могут опереться, они все попадали бы на землю.

– Ох уж эта мне пехота,– раздраженно огрызнулся Иоанн II,– вечно всех задерживает!

– Но и конница не в лучшем состоянии,– отрезал Одрегем.– У большинства лошадей сбита холка, а остальные хромают, и перековать их негде. От жары у вспотевших людей доспехи до крови намяли поясницу. Не ждите ничего доброго и от ваших рыцарей, пока они как следует не отдохнут.

– Кроме того, государь,– добавил Клермон,– посмотрите, какая перед нами местность, как же тут идти в атаку? Перед нами густой лес, и где-то рядом прячется мессир Ланкастер. Ему легко будет оттуда отойти со своим отрядом, а наши лучники застрянут в чащобе, и нашим копьеносцам придется сражаться за стволами дерев.

Король Иоанн впал в гнев, кляня всех и вся – и людей, и неблагоприятные обстоятельства, вечно вмешивающиеся в великие его замыслы. И вдруг он принял решение, одно из тех неожиданных своих решений, из-за которых придворные льстецы прозвали его Добрым в надежде, что их слова будут ему переданы.

Он отрядил двух своих оруженосцев, Плюйана дю Валя и Жана де Коркийре, к герцогу Ланкастеру и наказал им передать ему вызов на бой. Сам Ланкастер расположился на поляне, перед ним строем стояли лучники, а лазутчики зорко следили за французской армией и высматривали дороги для отхода. Итак, голубоглазый герцог увидел, как к нему ведут окруженных небольшим конвоем двоих королевских оруженосцев, которые водрузили на древко копья расшитый лилиями стяг и дудели в рог, словно герольды на турнире. Сидя в окружении своих союзников: Филиппа Наваррского, Годфруа д’Аркура и Жана де Монфора,– он молча слушал речь, которую начал держать Плюйан дю Валь.

Король Франции пришел во главе огромной армии, а у герцога людей совсем мало. Посему предлагает Иоанн II вышеназванному герцогу вступить наутро в бой с равным числом рыцарей как с одной, так и с другой стороны, будь то сотня, полсотни или даже пускай всего тридцать человек, в условленном заранее месте, и пускай бой ведется по всем правилам рыцарской чести.

Ланкастер весьма любезно выслушал предложения того, кто «говорил от имени Франции», но не слишком-то прославился в мире своей рыцарственностью. Он заверил посланцев Иоанна II, что обсудит их речи со своими союзниками, и при этом обвел рукой сидящих вокруг него сеньоров, ибо вопрос слишком серьезен, чтобы решать его одному. Таким образом, оба оруженосца решили, что Ланкастер даст окончательный ответ завтра.

В этом они уверили и короля Иоанна, который тут же приказал раскинуть свой шатер и забылся мирным сном. И ночью французская армия превратилась в армию храпунов.

Поутру в лесу Тюбеф не оказалось никого. Видны были лишь следы отошедшего войска, но ни одного англичанина, ни одного наваррца. Ланкастер благоразумно отвел своих людей к Аржантану.

Король Иоанн II громко выражал свое презрение к противнику, не знающему, что такое честь, и умеющему лишь грабить жителей, когда поблизости нет нашего воинства, а если их вызывают на честной бой, так они бегут сломя голову. «Мы носим свой орден Звезды на сердце, а их орден Подвязки хлопает их по икрам. Вот в чем наше различие. Они рыцари бегства».

Но собирался ли он пуститься за ними вдогонку? Оба маршала предлагали бросить по следу Ланкастера наиболее свежие рыцарские части, но, к великому их изумлению, Иоанн II отверг это предложение. Похоже было, что он счел битву выигранной, раз противник не принял его вызова.

Итак, он решил возвратиться в Шартр и распустить свое войско. А по пути он отберет у англичан Бретей.

На что Одрегем заметил, что Ланкастер оставил в Бретее достаточно крупный и хорошо подготовившийся к осаде гарнизон под началом опытного командира.

– Мне известно это место, государь, отобрать его будет не так легко.

– Тогда почему же наши оставили его? – возразил король Иоанн.– Я сам поведу осаду.

И вот тут-то, дорогой племянник, я и сопровождавший меня Капоччи встретились с королем, и было это 12 июля.

Глава II
Осада Бретея

Король Иоанн принял нас в воинских доспехах, словно бы через полчаса ему предстояло идти на штурм. Он облобызал наши перстни, осведомился о Святом отце и, не выслушав чуточку длинноватого, цветистого и слишком обстоятельного ответа Никколо Капоччи, обратился ко мне:

– Монсеньор Перигорский, вы приехали как раз вовремя и сможете присутствовать при осаде, но какой осаде! Мне ведомо, что все семейство ваше славилось доблестью и что все вы тонкие знатоки военного искусства. Все ваши родичи на высоких постах верно служили французской короне, и, не будь вы князем церкви, вы, безусловно, могли бы стать моим маршалом. Ручаюсь, что вы получите немалое удовольствие.

То, что король обращался с речью только ко мне, да еще расхваливал мою родню, сильно пришлось не по душе Капоччи, человеку не слишком знатного происхождения, и поэтому он счел уместным заметить, что мы явились сюда не для того, чтобы восхищаться воинскими подвигами, а потолковать о мире между христианскими государствами.

Я сразу же понял, что отношения между моим собратом и королем Франции не наладятся, особенно же когда Иоанн, увидев моего племянника Робера Дюраццо, стал в высшей степени дружественно расспрашивать eго о Неаполитанском дворе и о его тетушке королеве Жанне. Надо сказать, что мой Робер был и вправду красавец. Великолепная стать, девичий цвет лица, шелковистые кудри... словом, прелестное сочетание силы и грации. И я заметил, что в глазах короля зажегся тот самый огонек, какой обычно вспыхивает в глазах мужчин при виде прошедшей мимо красавицы. «А где вы собираетесь остановиться?» – осведомился он. Я ответил, что мы устроимся в соседнем аббатстве.

Я внимательнее пригляделся к королю и нашел, что за последнее время он сильно постарел, отяжелел, раздался и подбородок под реденькой бородкой цвета мочи казался еще массивнее. И у него появилась привычка судорожно дергать головой, как будто ему резали шею или плечо попавшие под кольчугу металлические опилки.

Он пожелал показать нам лагерь, где наше появление вызвало легкую суету любопытства. «Вот его преосвященство монсеньор Перигорский, который пожаловал к нам...» – говорил он своим рыцарям таким тоном, будто мы прибыли сюда с единственной целью – принести ему помощь свыше. Я раздавал благословения направо и налево. А физиономия у Капоччи совсем вытянулась.

Королю не терпелось познакомить меня с командиром своих осадных машин, которыми он, по-моему, дорожил куда больше, чем своими маршалами или даже коннетаблем. «Где Протоиерей? Видел кто-нибудь Протоиерея или нет?.. Бурбон, велите крикнуть Протоиерея...» Я никак не мог решить про себя, на что, в сущности, прозвище протоиерея тому, в чьем ведении находились разные осадные машины, мины и огневые жерла.

Странный человек появился перед нами: длинные кривые ноги в стальных набедренниках и стальных же поножах, казалось, будто он шагает на молниях. Пояс так туго стягивал его кожаную безрукавку, что он походил на осу с ее тонкой талией. Огромные ручищи с въевшейся под ногтями черной полоской пороха он не мог прижать к телу из-за металлических налокотников. Физиономия, надо сказать, довольно-таки подозрительная, худая, с выдающимися скулами, с оттянутыми к вискам глазами, а выражение лица насмешливое, как у человека, готового ни за что ни про что поднять на смех своего ближнего. И венчала эту странную фигуру монтабонская шляпа с широкими полями, сплошь металлическая, выступавшая углом над носом, и с двумя щелками, чтобы, когда он наклоняет голову, можно было видеть Божий свет.

– Где ты был, Протоиерей? Тебя искали, искали,– сказал король и представил мне своего любимчика: – Арно де Серволь, сир Велина.

– Протоиерей к вашим услугам, монсеньор кардинал...– насмешливо добавил Арно издевательским тоном, что пришлось мне сильно не по душе.

И вдруг меня осенило: Велин, Велин! Да это ж в наших краях, Аршамбо... Ну конечно же, неподалеку от Сент-Фуа-ла-Гранд, как раз на рубеже Перигора и Гиени. Да и сам он впрямь протоиерей. Протоиерей, понятно, не рукоположенный, не умеющий даже читать по-латыни, но все-таки протоиерей. И где же? Натурально, в Велине, в своем маленьком ленном владении, где он прибрал к рукам церковный приход и таким манером получал свой сеньорский оброк, равно как и церковные доходы. По дешевке он нанял себе настоящего священника, чтобы выполнять церковные обряды... пока Папа Иннокентий сразу же после того, как его избрали Папой, не лишил его церковных бенефиций, как и всех прочих доходов с аббатства. «Овец должно пасти пастырю...» Я вам уже об этом говорил. Итак, улетела, упорхнула Велинская епархия! Я знал чуть ли не о целой сотне таких дел и догадываюсь, что этот молодчик не слишком-то обожает Авиньон. Должен вам сказать, что на сей раз я полностью согласен со Святым отцом. И я сразу почуял, что этот Серволь уж никак не облегчит мою миссию.

– Протоиерей на славу потрудился в Эвре, и мы вновь отобрали у неприятеля город,– сказал мне король, желая, видимо, набить цену своему бомбардиру.

– Это как раз единственный, который вы отобрали у наваррца, сир,– с апломбом ответил ему Серволь.

– А мы повторим то же самое в Бретее... Хочу, чтобы осада получилась красивая, как в Эгийоне.

– За тем лишь исключением, сир, что Эгийона вы не взяли.

Ну и ну, подумал я, да он, видно, в особом фаворе у короля, раз позволяет себе столь предерзостно с ним говорить.

– Только потому, что мне – увы! – не хватило времени,– печально вздохнул король.

Надо было быть Протоиереем... я и сам тоже стал звать его Протоиереем, раз все его так звали... Так вот, говорю, надо было быть этим человеком, чтобы недоверчиво покачать башкой в своей железной шляпе и пробормотать в лицо своему государю:

– Времени, времени... целых шесть месяцев...

И надо было обладать упрямством короля Иоанна, чтобы уверить себя, будто осада Эгийона, которую он вел в том же году, когда его батюшку разбили при Креси, будто осада эта может служить образцом военного искусства. Сколько на нее было потрачено времени и денег. Так, он приказал построить мост, чтобы подойти ближе к крепости, но выбрал для этого столь неудачное место, что осажденные без труда разрушали этот мост шесть раз подряд. Какие-то сложнейшие нелепые махины пришлось волочить из Тулузы, что стоило тоже уйму денег и заняло уйму времени... а пользы от них никакой.

Так вот, эту-то осаду король Иоанн и числил среди самых славных и черпал в ней весь свой боевой опыт. И впрямь, страстно желая свести счеты с судьбой, он через десять лет вздумал взять реванш за Эгийон и доказать всему свету, что, мол, его военная тактика была хороша; словом, возжелал оставить в памяти потомства воспоминание о величайшей из осад.

И поэтому, даже не подумав преследовать неприятеля, которого ему удалось бы разбить без особого труда, он повелел раскинуть свой шатер у стен Бретея. Когда же он обратился к Протоиерею, весьма сведущему в новом искусстве разрушения с помощью пороха, все подумали было, что король решил подвести мины под стены замка, как произошло это в Эвре. Куда там! Он наказал начальнику осадных машин строить особые подмости, чтобы можно было перелезть через стены. И маршалы и военачальники с превеликим вниманием выслушали приказ короля и сразу же засуетились, торопя людей. Если человек командует другими достаточно долго, то, будь он хоть болваном, всегда найдутся люди, считающие, что командует он хорошо.

Что же касается Протоиерея, лично у меня создалось такое впечатление, что Протоиерею плевать на всех и на все. Король требует, чтобы построили подмостные леса, штурмовые башни – ладно, построим их ему, а затем потребуем денежки за постройку. Если эти устарелые махины, которые хороши были до применения бомбард, не оправдают возложенных на них надежд, пусть король пеняет на себя. И Протоиерей, не упуская случая, твердил об этом направо и налево; он имел на короля Иоанна необъяснимое влияние, какое приобретает подчас грубиян вояка на государя, и без зазрения совести пользовался этим, коль скоро казначей выплачивал ему и его помощникам немалые денежки.

Маленький нормандский городок превратился в огромную строительную площадку. Вокруг замка рыли ретраншементы, а на вынутой земле возводили подмости и штурмовые укрепления. С утра до ночи грохот повозок и стук лопат, скрежет воротов, щелканье бичей, а главное, ругань, ругань. Мне казалось, что я снова попал в Вильнев.

В соседних лесах звенели топоры. Кое-кто из местных жителей, торговавших вином, делал неплохие дела. Зато другие злобно и удивленно глядели, как пятеро молодцов разрушают их амбар и уносят балки. «Служба короля!» Сказано – сделано! И кирки обрушиваются на саманные стены, веревки цепляются к деревянной стойке – и бац! – все рушится с превеликим грохотом. «Он, король, мог бы найти себе другое место, а не насылать на нас этих злодеев, которые прямо у тебя над головой крышу разносят»,– говорили вилланы. Теперь им уже казалось, что король Наваррский был им действительно лучшим господином, чем король французский, и даже присутствие англичан не таким тяжким бременем ложилось на их плечи, как присутствие короля французского.

Итак, я провел в Бретее часть июля месяца, к вящему неудовольствию Капоччи, который предпочел бы проводить время в Париже... будто я не предпочел бы!.. и который слал в Авиньон послания, полные яда, где не без ехидства намекал, что мне, мол, больше по душе любоваться военными действиями, чем предстательствовать о мире. А как, скажите мне сами, мог я предстательствовать о мире, если не в беседах с королем, и где я мог с ним беседовать, как не на этих осадных сооружениях, откуда он, по-видимому, не желал ни на минуту отлучаться?

Целые дни он в сопровождении Протоиерея кружил и кружил вокруг крепости: то выверял угол нападения, то беспокоился, хороши ли подпорные стенки, но по большей части торчал у строящейся деревянной штурмовой башни, чудовищной громадины на колесах, какой не видывали со времен глубокой древности и где можно было разместить не одну сотню арбалетчиков с арбалетами и огненными стрелами. Ему мало было построить башню в несколько этажей, требовалось также найти достаточное количество бычьих шкур и обшить ими это гигантское сооружение; и не забыть бы о надежной и ровной дороге, чтобы башню легко было по ней толкать. Но зато, когда она будет готова, люди увидят то, чего никогда не видели.

Нередко король приглашал меня к себе на ужин, и тут-то я старался завести с ним беседу.

– Мир? – переспрашивал он.– Да это же самое заветное мое желание. Вы видите, я почти что распустил свое войско и оставил себе ровно столько людей, сколько требуется для штурма. Подождите, вот возьму Бретей, и я сразу же охотно подпишу мирный договор, чтобы доставить удовольствие Святому отцу. Пусть только сначала неприятель предложит мне свои условия.

– Сир,– отвечал я,– надо же заранее знать, какие именно условия вы соблаговолите рассмотреть...

– Те, что не затронут моей чести.

Ох и нелегкая же мне досталась миссия! Увы, это мне выпало на долю сообщить ему, что принц Уэльский сосредотачивает свои войска в Либурне и в Ла Реоле и готовится к новому набегу.

– И вы, монсеньор Перигорский, после этого говорите мне о мире?

– Да, государь, говорю, дабы избежать новых бедствий!..

– На сей раз я не позволю английскому принцу бесчинствовать в Лангедоке, как то было в минувшем году. Я снова созову свое войско в Шартре к первому августа.

Я удивился, что он отпустил своих рыцарей, имеющих право собирать вассалов под свои знамена, чтобы через неделю снова сзывать их. И тайно посетовал на то герцогу Афинскому и маршалу Одрегему, ибо все военачальники короля приходили повидаться со мной и открыть мне душу. Нет, король заупрямился и решил из соображений экономии, кстати, совсем ему не свойственной, сначала распустить войско, созванное в прошлом месяце, и теперь вновь собрать не только рыцарей, но и ратников. Кто-то, очевидно, сказал ему, может быть, Иоанн Артуа, а может быть, какой-нибудь другой, столь же многоумный муж, что таким образом можно не платить им за несколько дней положенное жалованье. Но поэтому-то принц Уэльский и опередил его на целый месяц. О да, мир был ему нужен, но чем больше Иоанн тянул, тем труднее становилось заключить мир сообразно требованиям монарха Франции.

За это время я ближе узнал Протоиерея, и, должен признаться, он меня забавлял. Нас сблизил Перигор; он как-то пришел ко мне с просьбой вернуть его церковные бенефиции. Но в каких словах!

– Ваш Иннокентий...

– Святой отец, друг мой, Святой отец,– поправил его я.

– Ладно, пусть будет, если вам угодно. Святой отец. Так вот, он отнял у меня право пользоваться церковными доходами, желая установить твердый порядок... именно так епископ мне и сказал... Ну и что? Неужели он вообразил, что до него у меня в Велине не было порядка? Неужели вы думаете, мессир кардинал, что я не пекся о душах христиан? Да разве виданное дело, чтобы у меня хоть один умирающий ушел в мир иной без соборования. Чуть кто заболеет, шлю к нему рукоположенного священника. А за соборование – плати. Приходят люди ко мне на суд – тоже раскошеливайся. Затем исповеди; за покаяние особая цена, прелюбодеяние – точно так же. Я отлично знаю, как нужно управляться с добрыми христианами.

На что я сказал ему:

– Церковь потеряла протоиерея, зато король приобрел себе хорошего рыцаря.

Ибо Иоанн II в минувшем году посвятил его в рыцари.

Были в этом Серволе и хорошие черты. Когда он заговаривал о берегах нашей Дордони, голос его звучал как-то удивительно нежно. Полноводная река, а в ее зеленоватых водах в вечерний час отражаются меж тополей и ясеней наши замки; зеленеют по весне тучные пастбища; под знойным летним солнышком золотится ячмень; к ночи гуще запахи мяты; а сентябрьский виноград... возьмешь, бывало, в детстве теплую его кисть и вопьешься в нее зубами... Если бы все жители Франции так любили свою землю, как любил ее этот Серволь, они бы лучше защищали наше государство.

В конце концов я понял, на чем зиждется королевское к нему расположение. Прежде всего, он присоединился к королю еще в пятьдесят первом году, во время похода на Сентонж; в сущности, поход пустяковый, но именно после него Иоанн II возомнил себя королем-всепобедителем. Протоиерей привел к нему свое воинство, десятка два всадников и шесть десятков ратников. Как это он ухитрился набрать столько у себя в Велине? Но так или иначе, получился целый отряд. Тысяча золотых экю, установленных военными казначеями за год службы... Недаром король говаривал: «Мы ведь с тобой старые соратники, правда, Протоиерей?»

Затем он служил под командованием Карла Испанского и, вот ведь хитрец, никогда не забывал напомнить королю об этом. Больше того, под командованием Карла Испанского во время кампаний пятьдесят третьего года ему удалось изгнать англичан из собственного замка в Велине и с прилегающих к Велину земель – Монкарре, Монтэня, Монтравеля... Англичане удерживали в своих руках Либурн, где стоял крупный гарнизон лучников. Но он, Арно де Серволь, держал в руках Сент-Фуа и не склонен был его отдавать... «Я против Папы, потому что он лишил меня епархии. Я против англичан, которые разграбили мой замок; я против Карла Наваррского, потому что он убил моего коннетабля. Ах, почему меня не было в Лэгле, чтобы его защитить!» Слова эти были истинным бальзамом для королевских ушей.

И потом, Протоиерей был непревзойденным мастером по части всяких новейших огнедышащих машин. Он их любит, они его слушаются, он ими забавляется. Самое большое его удовольствие, говорил он мне,– это поджечь фитиль после подкопа и любоваться, как башня замка открывается, словно венчик цветка, словно целый букет цветов, и выбрасывает в воздух людей и камни, колья и черепицу. По всем этим причинам он если и не пользовался уважением, то, во всяком случае, к нему относились с некоторым почтением, ибо большинству даже самых отажных рыцарей было противно приближаться к этим дьявольским орудиям, с которыми сам он обращался как бы играючи. Существуют люди, которые всякий раз при появлении нового смертоносного оружия сразу постигают его тайны и, управляя им, создают себе славу умельцев и смельчаков. Когда простые воины, зажав уши руками, разбегались в поисках надежного укрытия, когда даже бароны и маршалы благоразумно отходили подальше, Серволь с горящими от удовольствия глазами смотрел, как катятся бочонки с порохом, отдавал четкие приказания, перешагивал через подрывные мины, проскальзывал в подкоп, царапая землю металлическими налокотниками, снова выбирался наружу, спокойно высекал огонь, не торопясь отступал в мертвый угол или присаживался за стенкой; а кругом все грохотало, тряслась земля, и по каменным стенам змеились трещины.

Для таких дел требуются люди, и немалое количество. Серволь составил себе отряд из звероподобных, но сметливых молодцов, любителей кровавых забав, радующихся возможности сеять ужас, крушить, ломать. Платил он им щедро, ибо риск стоит денег. Обзавелся он и двумя помощниками, которых, как полагали, выбрал за их громкие имена: одного звали Гастон Парад, а другого Бернар Гордец. Между нами говоря, если бы король Иоанн сумел лучше воспользоваться услугами этих трех бомбардиров, Бретей пал бы в течение одной недели. Но нет, он уперся – подавай ему его штурмовую башню на колесах.

Хотя деревянная махина росла изо дня в день, дон Санчо Лопес, его наваррцы и его англичане, осажденные в замке, не проявляли признаков беспокойства. Точно в назначенный час сменялись между валом и стеной дозорные. Съестных припасов у осажденных было вдоволь: физиономии их лоснились от сытости. Время от времени они осыпали градом стрел землекопов, но старались при этом зря стрел не расходовать. Порой стреляли из луков, когда по укреплениям прохаживался король, что давало ему прекрасный повод кичиться своим воображаемым геройством. «Видели, видели? Все стрелы были пущены в короля, а наш государь хоть бы бровью повел... Ох и хороший же у нас король!..» А Протоиерей, Парад и Гордец пользовались случаем добавить: «Будьте поосторожнее, сир, целят они прямо в вас...» – и защищали его собственными телами против стрел, которые доходили сюда уже на излете и мирно зарывались в траву у их ног.

От этого Протоиерея нельзя сказать, чтобы так уж хорошо пахло. Впрочем, надо признаться, приванивало от всех, приванивал весь лагерь, и именно эта вонь первая шла штурмом на Бретей! Ветер гнал на крепость запахи человеческих нечистот, ибо все, кто рыл, пилил, сбивал, перевозил, облегчались тут же рядом. Мыться уже давно все не мылись, и король в том числе, не снимавший с себя кирасы...

В жизни я не употреблял больше благовоний и розового масла; зато мне представилась счастливая возможность поближе приглядеться к слабостям короля Иоанна II. Ох, столь совершенное бездумье, да это просто же какое-то чудо!

При нем находились два кардинала, отряженные Святым отцом с целью склонить короля Франции к миру; со всех концов Европы, ото всех европейских государей к нему шли послания, где порицался его поступок в отношении Карла Наваррского и давались советы освободить его из узилища; он узнавал, что налоги отовсюду скупо поступают в казну, что не только в одной Нормандии, не только в Париже, но и во всем королевстве жители сердито хмурятся и вот-вот может начаться смута; и главное, знал он также, что две английские армии готовятся выступить против него: армия Ланкастера из Котантена, получившая подкрепления, и армия герцога Аквитанского... Но в глазах его все это было пустяками по сравнению с готовящимся штурмом захолустного нормандского городка, и ничто не могло отвлечь его от этой мысли. Упорствовать в мелочах, не видя общего,– порок для правителей непростительный.

За целый месяц Иоанн II только раз, и всего на четыре дня, ездил в Париж, для того чтобы и там совершить новую глупость, о каковой я вам еще расскажу. А единственным принятым им эдиктом, который он на сей раз не спихнул на плечи своих советников и который велено было глашатаям провозглашать по всем городкам и селениям, лежавшим на расстоянии шести лье вокруг Бретея, был эдикт, обязывающий всех, какие только найдутся каменщики, плотники, возчики, рудокопы, дровосеки и прочие работники, являться в помощь осаждающим по первому королевскому зову как среди бела дня, так и среди ночи, со всем необходимым для их ремесла инструментом и снастью.

Один вид движущейся огромной штурмовой башни, его штурмующей красотки, как сам король ее величал, наполнял его душу радостью. Три этажа, на каждом довольно просторная площадка, где могут разместиться и вступить с неприятелем в схватку две сотни ратников. Таким образом, шесть сотен ратников загонят в эту чудовищную махину после того, как будет припасено достаточное количество фашин и хвороста, навезут достаточно камней и плотно утрамбуют землю, дабы могла красотка башня катиться на своих четырех огромных колесах по хорошей дороге.

Король Иоанн, так гордившийся своим детищем, пригласил всех полюбоваться, как ее приведут в действие. Среди приглашенных был и кастильский бастард Анри де Трастамар, а также граф Дуглас.

«У мессира Эдуарда есть свой наваррец, а у меня зато есть свой шотландец!» – любил пошутить король. С той лишь разницей, что Филипп Наваррский принес Англии половину Нормандии, тогда как мессир Дуглас принес королю Франции только меч, пусть даже доблестный меч.

Я и сейчас слышу, как король объясняет нам, приглашенным: «Видите, мессиры, эту башню можно подтащить к любой части укреплений, она будет возвышаться над ними, что позволит штурмующим бросать внутрь крепости камни и метательные снаряды, штурмовать сверху даже дорожку между валом и стеной. А бычьи кожи, которыми обшит верх башни, предохраняют от стрел». И это он излагал мне, который упорно старался обсудить с ним условия мирного договора.

Но не одни испанец с шотландцем созерцали деревянную громадину. Ее рассматривали также люди мессира Санчо Лопеса, правда не в открытую, потому что Протоиерей выставил свои огненные жерла и другие приспособления и они, не скупясь, поливали вражеский гарнизон каменными ядрами и пороховыми стрелами. Замок был, если можно так выразиться, откупорен. Но люди Лопеса почему-то не слишком перепугались. Они понаделали отверстий в крепостных стенах примерно на половине их высоты. «Чтобы легче было улепетывать»,– объяснял король.

Настал наконец великий день. Я тоже присутствовал там, в некотором отдалении, на пригорке, потому что, откровенно говоря, мне было любопытно посмотреть на штурм крепости. Ведь у Святого престола тоже есть свои войска и города, которые нам приходится защищать от неприятеля... Тут появился король Иоанн в своем знаменитом шлеме, увенчанном короной из чистого золота. Сверкнула его сабля – это был сигнал к штурму, и одновременно заиграли трубы. На верхушке башни, обшитой бычьими шкурами, полоскалось знамя, затканное лилиями, а нижние этажи щетинились флагами занимавших башню войск. Разноцветным букетом флагов казалась эта башня! И вот она двинулась. Впряглись в нее лошади и люди, целая толпа людей. Протоиерей во всю глотку размеренно выкрикивал: «Раз-два, раз-два!» Мне потом рассказывали, что одни только конопляные канаты обошлись в тысячу ливров. Медленно-медленно ползла громадина под раздирающий уши скрип дерева; чуть кренясь, она упорно продвигалась вперед. Со стороны казалось, что это, покачиваясь на волнах, весь ощетинившийся флагами, идет на абордаж корабль. Она и впрямь подошла вплотную к крепостной стене под немыслимый гам и крик. Среди зубцов крепостной стены уже происходили стычки – это бросился на штурм третий этаж. Звенели мечи, летели тучей стрелы. Войско, окружавшее замок, как по команде, задрало головы вверх и затаило дыхание. Там, наверху, завязалось горячее дело. Король с открытым забралом – само великолепие! – присутствовал при этой битве в воздухе.

А потом вдруг зрители отпрянули от ужасающего грохота, и облако дыма окутало верхушку башни со всеми ее флагами и знаменами.

Оказывается, мессир Ланкастер оставил несколько огненных жерл дону Санчо Лопесу, но тот благоразумно не пускал их до времени в ход. А теперь огненные эти жерла через проделанные в крепостной стене отверстия били в упор по штурмовой башне, разрывая в клочки обтягивавшие ее верхушку бычьи шкуры и кося людей, сгрудившихся на площадках, разнося в щепки деревянные части.

Баллисты и катапульты Протоиерея, хоть они тоже вступили в действие, не могли помешать осажденным выпустить второй залп, а за ним и третий. Летели не только чугунные ядра, но и цилиндрические трубки, мечущие огонь на манер греческого, бившие прямо по башне. С диким воплем падали люди, отталкивая друг друга, устремлялись к лестницам или, полуобгоревшие, бросались в пустоту. Пламя уже лизало верхушку королевской красавицы. Потом с адским треском рухнул верхний этаж и придавил горящими балками находившихся в башне людей. В жизни моей, Аршамбо, я не слыхивал таких страшных криков, а ведь я был не близко, а в отдалении. Лучников зажало средь рушащихся, пылающих балок. Раздавленные грудные клетки, обуглившиеся руки и ноги... От тлевших бычьих шкур шла отвратительная вонь. Башня начала крениться, и, когда все уже решили, что она вот-вот рухнет, она каким-то чудом не рухнула, а застыла на месте, скособочившаяся, вся охваченная пламенем. Кто лил на нее воду, кто суетился, вытаскивая обожженных или раздавленных, а защитники замка тем временем приплясывали от радости на вершине крепостной стены и кричали: «Святому Георгию слава! Наварре слава!»

Перед лицом этого бедствия король Иоанн оглядывался вокруг как бы в поисках виновника, хотя виновником всего происходящего был лишь он один. Но рядом стоял Протоиерей в своей железной шляпе, и великий королевский гнев, готовый вот-вот прорваться наружу, остался на сей раз под золотым шлемом. Ибо Серволь, безусловно, был единственным во всей армии человеком, который не побоялся бы брякнуть королю в лицо: «Полюбуйтесь на вашу собственную глупость, сир. Я же советовал вам произвести подкоп, а не строить эту махинищу. Таких уже полвека никто не строит. Прошли времена тамплиеров, да и Бретей не Иерусалим».

Король спросил только:

– А можно починить башню?

– Нет, сир.

– Ну, тогда разберите то, что уцелело. Мы укрепим рвы.

В этот вечер я счел своевременным, хотя бы издалека, начать серьезный разговор о мирном договоре. Военные неудачи обычно открывают слух королей для голоса мудрости. Я мог позволить себе воззвать к христианским чувствам Иоанна, коль скоро мы оба были свидетелями давешнего ужаса. И ежели его рыцарственный дух столь жаждет подвигов, Папа предлагает ему, ему и всем государям Европы, совершить более достославные и более достохвальные подвиги в Константинополе. Но я нарвался на грубый отпор, что пришлось весьма по душе Капоччи.

– В моем собственном королевстве мне угрожают две английские армии, и я должен немедленно броситься на них. Ныне это единственная моя забота. Если угодно, мы возобновим разговор в Шартре.

Та самая угроза, которая еще накануне казалась ему недостойной внимания, вдруг стала важнее всего прочего.

А как же Бретей? Что решит король насчет Бретея? Готовиться к новому штурму значило провозиться еще целый месяц. Осажденные со своей стороны, если у них еще есть в достатке продовольствие и военное снаряжение, отделались довольно легко. И у них, конечно, были раненые, и с башен посшибало кровлю. Кто-то намекнул на переговоры: а что, если предложить гарнизону почетную сдачу? Тут король повернулся ко мне:

– Ну, как вы полагаете, монсеньор кардинал?..

Вот тогда наступил мой черед заговорить с высоты моего кардинальского сана. Я прибыл сюда из Авиньона ради дела всеобщего мира, а не для того, чтобы участвовать в переговорах о сдаче какой-то крепости. Король понял свою ошибку и сделал вид, что обратился ко мне шутки ради.

– Если кардиналу по какой-либо причине негоже служить мессу, пусть отслужит ее протоиерей.

А на следующий день, когда, еще дымясь, дотлевала штурмовая башня и землекопы снова взялись за работу – правда, на сей раз рыли они могилы для погибших ратников,– наш сир де Велин в своих стальных поножах, предшествуемый трубачами, отправился вести переговоры с доном Санчо Лопесом. Французы не спеша промаршировали по подъемному мосту, и оба войска глядели на них.

И сир де Велин, и Санчо Лопес были слишком опытные воины и даже не пытались провести один другого...

– А если, мессир, я подведу под ваши стены подкоп и заложу туда пороховые мины!

– О, мессир, полагаю, что вы в конце работы доберетесь до нас.

– А сколько времени вы еще можете продержаться?

– Много меньше, чем желательно было бы нам, но много больше, чем рассчитываете вы. У нас вдосталь воды, съестных припасов, стрел и ядер.

Через час Протоиерей вернулся к королю.

– Дон Санчо Лопес согласен сдать вам замок, если вы позволите англичанам беспрепятственно уйти и если вы дадите ему денег.

– Ладно, пусть ему дадут сколько нужно, и покончим с этим раз и навсегда!

Два дня спустя гарнизон Бретея, гордо вскинув головы, вышел из крепости, и с кошелями, набитыми французским золотом, отправился на соединение с войском его высочества Ланкастера. А королю Иоанну придется отстраивать замок Бретей за свой собственный счет. Так окончилась эта осада, которая, по мысли Иоанна II, должна была навеки остаться в памяти людской. А он еще имел наглость уверять нас, что без его штурмовой башни соглашение было бы заключено не так быстро.

Глава III
Вассальная присяга Феба

А я вижу, вы, Аршамбо, все оглядываетесь на Труа? Не правда ли, прелестный городок, особенно этим утром, весь залитый лучами солнца. Ах, великая удача для любого города, если в нем увидел свет будущий Папа. Ибо все эти прекрасные отели и дворцы, обступившие ратушу, которыми вы здесь любовались, а также церковь Святого Урбана, подлинная жемчужина новейшего зодчества, не скупящегося на витражи, да и многие другие здания, так восхитившие вас своими пропорциями,– всем этим город обязан тому, что Урбан IV, занявший престол святого Петра почти сто лет назад, и всего только на три года, увидел свет Божий в Труа, в жалкой лавчонке, там, где возвышается сейчас церковь. Вот это-то и принесло городу славу и послужило как бы толчком к его благосостоянию. Ах, если бы фортуна улыбнулась так нашему дорогому Перигё... Впрочем, не хочу больше об этом говорить, а то вы, чего доброго, решите, что я ни о чем другом и не думаю...

Теперь я знаю, какой путь избрал дофин. Он следует за нами и завтра будет в Труа. Но до Меца он доберется через Сен-Дизье и Сен-Мигель, а мы проедем через Шалон и Верден. Во-первых, потому, что у меня есть в Вердене одно дело – я там кафедральный каноник,– а еще потому, что я отнюдь не желаю, чтобы хоть кто-нибудь мог вообразить, будто я с умыслом стремлюсь присоединиться к свите дофина. Мы будем держаться на небольшом расстоянии друг от друга и можем в любую минуту обменяться посланиями, на что уйдет всего один день или чуть больше, а потом, нам легче и быстрее будет поддерживать связь с Авиньоном.

Что такое? Я обещал вам что-то рассказать и позабыл? А-а... о том, что поделывал Иоанн в Париже в те четыре дня, когда он отлучался из-под Бретея?..

Он принимал вассальную присягу на верность от Гастона Феба. Да это же для короля Иоанна неслыханная удача, можно сказать, победа, вернее, победа канцлера Пьера де Ла Форе, который терпеливо и искусно подготавливал это событие. Ибо Феб доводится зятем королю Наварры, и угодья обоих лежат по соседству на пороге к Пиренеям. А ведь об этой присяге речь шла с самого начала царствования Иоанна. И добиться этого как раз тогда, когда Карл Наваррский находится в темнице, значило не только повлиять в желательную сторону на ход событий, но и изменить взгляд большинства европейских дворов на Францию.

Разумеется, вы немало слышали об этом Фебе. О нет, не только прославленный ловчий, но также и турнирный боец на копьях, человек, известный своей начитанностью, прославленный зодчий и, сверх того, прославленный соблазнитель. Прямо скажу: великий государь, вся беда которого заключалась в том, что государство у него слишком мало. Уверяют, что он самый красивый мужчина во всей Франции, с чем я охотно соглашаюсь. Высокий и такой сильный, что может свалить медведя... да-да, медведя, племянник, что он и делал неоднократно!.. Ноги точеные, ляжки стройные, широкие плечи, лицо ясное, а когда улыбнется, так и блеснут белые, как кипень, зубы. И в довершение густейшие волосы цвета меди, пламенеющее руно, волнистое, спускающееся до плеч, словно корона, данная самой природой, вся светящаяся на солнце, почему он и взял себе в качестве эмблемы солнце, так же как и имя Феб, которое, впрочем, писал через «э» – Фэб, ибо в те времена он еще не знал по-гречески. Никогда не носит шляпы и ходит круглый год с непокрытой головой, подобно древним римлянам, что не в наших обычаях.

Я как-то навещал его. Ибо он был столь любезен, что все значительные люди христианского мира бывали при его маленьком дворе в Ортезе, который он сумел превратить в блестящий двор. Когда я был у Феба, там находились также один пфальцграф, один из прелатов короля Эдуарда, первый камергер короля Кастильского, не говоря уже о знаменитых лекарях, художниках и ученых-правоведах. Всех их принимали по-царски.

Только у одного лишь короля Лузиньяна Кипрского на моей памяти был столь же блестящий и влиятельный двор при таких же крошечных размерах королевства, но зато благодаря выгодным торговым операциям Лузиньян Кипрский располагал куда более значительными средствами.

У Феба очаровательная манера – быстро перечислять то, чем он владеет: «Вот мои охотничьи собаки... вот мои лошади... вот мои любовницы... вот мои незаконные дети... слава богу, мадам де Фуа чувствует себя отменно. Вы ее увидите нынче вечером».

Вечерами на длинной галерее, выбитой в одной из боковых стен его замка, откуда сверху видны горные отроги на горизонте, собирается весь двор и прохаживается в роскошных своих одеяниях, любуясь, как на Беарн опускаются синеватые сумерки. Тут и там в огромных каминах пылают поленья, а стена между каминами покрыта фресками, где изображены охотничьи сцены,– работа живописцев, выписанных из Италии. Если гость не захватил с собой все свои драгоценности и лучшие свои одежды, решив, что его пригласили в маленький, затерянный в горах замок, он будет чувствовать себя не слишком ловко. Я это вам к тому говорю, что, если вам случится в один прекрасный день побывать там... Мадам Агнесса де Фуа родом из Наварры, она сестра королевы Бланки и почти такая же красивая,– вся сплошь заткана золотом и жемчугами. Говорит она мало или, вернее, об этом можно догадаться, боится говорить. Зато охотно слушает менестрелей, которые поют «Aqueres mountanes» – сочинение ее супруга, а беарнцы хором подхватывают припев.

Сам Феб переходит от одной группы гостей к другой, приветствует одного, приветствует другого, побеседует с рыцарем, похвалит поэта, поговорит с посланником, осведомившись на ходу о том, как идут дела на белом свете, выскажет свое мнение, отдаст вполголоса приказ слуге, продолжает всем распоряжаться, не прерывая беседы. А потом являются двенадцать слуг в королевских ливреях с двенадцатью огромными факелами в руках и сопровождают его и гостей в залу, где уже накрыто к ужину. Иной раз за стол садятся только в полночь.

Как-то вечером я застал его врасплох: он стоял, прислонясь к арке открытой галереи, и вздыхал, глядя на серебряные струи горного потока и на синеватые горы, замыкающие горизонт.

– Слишком все маленькое, слишком маленькое... Похоже, монсеньор, что Провидение не прочь зло подшутить над человеком, бросая игральные кости так, чтобы все выходило наоборот...

Мы разговорились о Франции, о французском короле, и я понял то, что он хотел дать мне понять. Великий человек сплошь и рядом правит крохотным клочком земли, а человеку слабому достается огромное государство. И он добавил: «Но, как ни мал мой Беарн, я желаю, чтобы он принадлежал только самому себе».

Каждое его письмо – это просто маленькое чудо. Он никогда не забывает перечислить все свои титулы: «Мы, Гастон III, граф де Фуа, виконт Беарнский, виконт Лотрекский, Марсанский и Кастийонский...» Что там еще? Ах да: «сеньор де Монтескье и де Монпеза...» и прочее и прочее, послушайте, как это звучит: «судья Андоррский и Капсирский...», а подписывается просто «Фэб...» со своим оборотным «э», по-моему, для того, чтобы все-таки хоть как-то отличаться от Аполлона... а на всех замках и монументах, возведенных или разукрашенных им, выгравировано огромными буквами: «Сделано Фэбом».

Пусть, конечно, это излишний культ собственной персоны, но не забывайте, что ему всего двадцать пять лет. Для своего возраста он уже многое успел. И доказал свой отважный нрав: при Креси был в числе первых смельчаков. А было ему тогда пятнадцать. Ах да, я совсем забыл сказать, хотя, может быть, вы сами знаете: он внучатый племянник Робера Артуа. Его дед был женат на Жанне Артуа, родной сестре Робера, которая, оставшись вдовой, пустилась во все тяжкие, я имею в виду ее многочисленные связи с мужчинами, вела такую скандальную жизнь, столько набаламутила... и могла бы набаламутить еще больше – ну да, ну да, она и сейчас жива, ей немногим больше шестидесяти, и здоровье у нее отменное... Так что внуку ее, нашему Фебу, пришлось заточить ее в одной из башен замка Фуа, где ее стерегут день и ночь. Ох и скверная же кровь течет в жилах всех Артуа!

И вот находится человек, Ла Форе, архиепископ-канцлер, и в то время, когда все не ладится у короля Иоанна, добивается от Феба согласия принести вассальную присягу. О, только не составьте себе ложного представления! Феб хорошо обдумал свой шаг, и все дело было лишь в том, чтобы отстоять независимость своего маленького Беарна. Аквитания лежит рядом с Наваррой, а Беарн граничит с ними обеими, и их нынешний союз ему отнюдь не улыбается – ведь это создает угрозу его и без того куцым границам. Он предпочел бы обеспечить сохранность своих рубежей со стороны Лангедока, где он никак не может договориться с графом д’Арманьяком, наместником короля. Итак, сблизимся с Францией, покончим со всеми разногласиями и ради этого принесем вассальную присягу от имени нашего графства Фуа. Конечно, Феб будет ходатайствовать об освобождении своего зятя Карла Наваррского, но лишь для проформы, только для проформы, так было условлено, и это будет предлогом для встречи. Игра тонкая, ничего не скажешь. И Феб всегда может уверить Карла Наваррского: «Я принес присягу лишь с единственной целью – помочь вам».

В течение одной недели Гастон Феб буквально очаровал весь Париж. Явился он с многочисленной свитой из дворян, с сотнями слуг, двадцать повозок были нагружены его одеяниями и его мебелью; на повозках же везли его великолепные охотничьи своры и часть его зверинца, где содержались хищники. Весь этот кортеж растянулся на четверть лье. Самый последний слуга щеголял в роскошной ливрее Беарнского королевства; кони шли под бархатными чепраками, как и мои. Конечно, расход немалый, зато толпа не может опомниться от восхищения. В этом Феб преуспел.

Важные сеньоры оспаривали друг у друга честь принять гостя у себя. Все, что было знатного в Париже: депутаты парламента, финансисты, университетские богословы и даже князья церкви,– все под любым предлогом старались проникнуть в отель его свояченицы Бланки, вдовствующей королевы; двери отеля были открыты во все время пребывания гостя в Париже. Женщины не уставали любоваться им, слушать его голос, мечтали хоть коснуться его руки. Когда беарнец шествовал по Парижу, зеваки узнавали его по золотой шевелюре и теснились у дверей лавок, куда он заходил,– а чаще всего заходил он к ювелирам и суконщикам. Узнавали также оруженосца, неизменно сопровождавшего Феба, гиганта, звавшегося Эрнотоном Испанским, который, видимо, был побочным сыном отца Феба; узнавали и двух его огромных пиренейских овчарок, которых вел на сворке за хозяином слуга. А на спине одной из этих овчарок сидела маленькая обезьянка... Важный сеньор, и такой необычный с виду, одетый пышнее и роскошнее, чем все парижские щеголи, в столице только о нем и было разговоров.

Я рассказываю вам все это в мельчайших подробностях, но в тот злополучный июль мы уже сделали шаг по лестнице трагедии, и поэтому-то так важна тут каждая ступень.

Вы будете править большим графством, Аршамбо, и править, держу пари, в такие времена, которые не более, чем наши, благоприятствуют этому. Невозможно за несколько лет подняться из той бездны бедствий, где мы все сейчас барахтаемся.

Сохраните это хорошенько в памяти вашей: если правитель низок по натуре или ослаблен годами или недугом, он не способен добиться единодушия среди своих советников. Его приближенные разрознены, разобщены, ибо каждый старается урвать себе частичку власти, которой вообще никто не повинуется или повинуется худо; каждый берет себе право говорить от имени господина, который уже ничем не повелевает более; каждый старается для себя в расчете на будущее. Вот тут-то и сколачиваются группки людей, связанных одинаковыми тщеславными притязаниями или одинаковыми нравами. Разгорается соперничество. Честные стоят по одну сторону, а по другую – предатели, но и они тоже считают себя людьми честными, конечно, на свой манер.

Я зову предателями тех, кто предает высшие интересы королевства. Подчас они сами даже не замечают этого, преследуют лишь свои личные интересы, а ведь, увы, именно такие обычно одерживают верх.

Вокруг короля Иоанна существовали две партии, как ныне существуют они вокруг дофина, коль скоро все те же самые люди остались на тех же самых местах.

С одной стороны, канцлер Пьер де Ла Форе, архиепископ Руанский, которому во всех его начинаниях помогает Ангерран дю Пти-Селлье; это люди, по моему глубокому убеждению, наиболее сведущие в делах государственных и сильнее всех прочих пекутся об интересах Франции. А с другой – Никола Брак, Лоррис и, главное, главное,– Симон де Бюси.

Возможно, вы увидите его в Меце. Ох остерегайтесь его, да и не только его, но и всех, на него похожих. Когда вы заметите человека, у которого на куцем туловище сидит огромная голова, знайте, что это одно уже плохой признак; к тому же наш Бюси вечно пыжится как петух, а стоит ему открыть рот, как сразу виден человек невежественный и свирепый, да притом весьма спесивый, хоть и пытается это скрыть. Он наслаждается своей тайной властью, и самая большая для него радость – унизить, а то и погубить всякого, кто приобретает вес при дворе или слишком большое влияние на короля. Он вообразил, что править – это значит хитрить, лгать, плести интриги. Ни одной еще сколько-нибудь значительной мысли не родилось в его голове, а только черные, весьма убогие замыслы, от которых он, упрямец, не отступится, пока не добьется своего. При короле Филиппе он был незаметным писцом, а потом сумел добраться до самого верха иерархической лестницы... шутка ли, сейчас он возглавляет парламент и член Большого совета... Он создал себе славу человека беззаветно преданного, ибо он властен и груб. Посмотрели бы вы, как он, творя суд, заставляет недовольных жалобщиков становиться на колени прямо посреди зала и вымаливать у него прощения; и никто другой, как он, приказал казнить сразу двадцать три мирных жителя Руана; но он может, если ему заблагорассудится, вынести и оправдательный приговор, нарушив закон, или же без конца откладывать важные дела, дабы держать людей в руках. Умеет он позаботиться и о своем состоянии: он добился от аббата, настоятеля Сен-Жермен-де-Пре, права взимать ввозную пошлину у заставы Сен-Жермен, тут же переименованную в заставу де Бюси, и таким образом загребает добрую половину пошлины со всего, что ввозится в Париж.

Когда Ла Форе начал переговоры о вассальной присяге Феба, Бюси с первых же шагов стал чинить ему всяческие препоны, решив любым путем не допустить этого соглашения. Это он бросился к королю, когда тот прибыл из-под Бретея, и стал ему нашептывать: «Феб нарочно выставляет напоказ в Париже свое богатство, это же прямой вызов вам... Феб дважды принимал у себя прево Марселя... Сильно подозреваю, что Феб вместе со своей супругой и королевой Бланкой сговариваются устроить побег Карлу Злому... Надо потребовать, чтобы Феб принес присягу также и от имени Беарна... Феб ведет о вас недостойные речи... Поостерегитесь слишком милостиво принимать Феба, как бы граф д’Арманьяк не счел это оскорбительным для себя, а граф вам необходим в Лангедоке. Конечно, канцлер Ла Форе думал, что все это к лучшему; но Ла Форе чересчур уж снисходителен к вашим врагам... И потом, что это за выдумка такая – взять и назвать себя Фебом?» И дабы окончательно разжечь злобу короля, он напоследок сообщил ему дурную весть: Фрике де Фрикану удалось бежать из тюрьмы Шатле, и побег этот весьма ловко устроили два его служителя. Наваррцы издеваются над королевской властью, особенно теперь, когда этот ловкий и весьма опасный человек снова в их рядах...

И не удивительно поэтому, что за ужином, устроенным накануне присяги, король Иоанн вел себя вызывающе и надменно и, обращаясь к Фебу, именовал гостя только: «Мессир, мой вассал» – и даже спросил его: «Осталось ли хоть несколько человек в ваших ленных владениях, раз вы привезли столько народа в мой город?»

И еще король сказал ему:

– Я предпочел бы, чтобы ваши войска не скапливались на тех землях, где командует его светлость д’Арманьяк.

Коль скоро с Пьером де Ла Форе было условлено, что король будет считать эти неприятные столкновения как бы несуществующими, Феб удивленно возразил:

– Мои войска, сир мой кузен, никогда не вошли бы в Арманьяк, если бы нам не потребовалось выбить солдат, напавших на нас. Но с тех пор, как вы отдали приказ, запрещающий людям его светлости д’Арманьяка совершать набеги на Беарн, мои рыцари от души радуются, спокойно стоя на своих рубежах.

Но король упорствовал:

– Мне хотелось бы, чтобы ваши люди держались поближе ко мне. Я собираю в Шартре войско и пойду на англичан. Надеюсь, вы прибудете без опоздания в Шартр с войсками Фуа и Беарна?

– Войско графства Фуа будет поднято,– ответил Феб,– как только велит мне вассальный долг после того, как я принесу присягу, сир кузен мой. А войско Беарна последует за мной, будь на то моя воля!

Да-а, что и говорить, удачный получился ужин, где обе стороны должны были прийти к соглашению! Архиепископ-канцлер, удивленный и недовольный, тщетно пытался внести умиротворение. Бюси сидел с каменной физиономией. Но в глубине души он торжествовал. Чувствовал себя настоящим хозяином. А что касается короля Наварры, то имя его даже не было произнесено, хотя на ужине присутствовали обе королевы – Жанна и Бланка.

Выйдя из дворца, Эрнотон Испанский, гигант оруженосец Феба, сказал графу де Фуа... Как вы догадываетесь, я не присутствовал при этом разговоре, но смысл их беседы мне передавали: «Я восхищался вашим терпением. Но, будь я Фебом, я не стал бы дожидаться новых оскорблений, а тут же уехал бы в свой родной Беарн!» На что Феб возразил: «Будь я Эрнотоном, я дал бы Фебу точно такой же совет. Но я – Феб, и первый мой долг – это позаботиться о будущем моих подданных... я не желаю быть в глазах людей виновным в разрыве с Францией. Сделаю все, лишь бы добиться соглашения, конечно, только не в ущерб чести. Но боюсь, что из-за Ла Форе я попал в ловушку. Во всяком случае, произошло что-то, чего не знаем ни я, ни Ла Форе, кто-то успел переубедить короля. Посмотрим, что покажет завтрашний день».

На следующий день после мессы Феб вошел в главную дворцовую залу. Шесть пажей несли шлейф его мантии, и, редчайший случай, он шествовал с покрытой головой. Он надел корону, золотую на золото кудрей. Зала была битком набита людьми: камергерами, советниками, прелатами, капелланами, представителями парламента и высшими сановниками государства. Но первым, кого заметил Феб, был граф д’Арманьяк. Жан де Форе стоял рядом с королем, чуть ли не опершись о трон и дерзко оглядываясь вокруг. По другую сторону трона возился со свитками пергамента Бюси, делая вид, что никак не может в них разобраться. Потом выбрал один и прочел таким тоном, будто речь шла о самом обыкновенном решении:

– Мессир, король Франции, мой сеньор, принял у вас графство Фуа и виконтство Беарн, каковые вы получили от него, и вы становитесь его вассалом как граф де Фуа и виконт Беарнский, согласно форме, установленной его предшественниками, королями Франции и вашими. Преклоните колена.

Наступило молчание. Потом раздался ясный голос Феба:

– Не могу.

Присутствующие замерли от удивления, кто от искреннего, кто от притворного, но не без примеси удовольствия. Не так уж часто во время принесения вассальной присяги происходит такое.

Феб повторил:

– Не могу.– И добавил все тем же ясным голосом: – Одно колено у меня сгибается, я имею в виду Фуа. Но беарнское согнуться не может.

Тут заговорил король, и в голосе его зазвучала злоба:

– Я принимаю вашу присягу и от Фуа, и от Беарна.

По рядам присутствующих прошла дрожь любопытства. Еще бы, начался спор, и какой спор.

Феб:

– Сир, Беарн – внесеньоральное владение, и вы не можете получить от меня того, над чем вы не сюзерен.

Король:

– Ложь то, что вы утверждаете здесь; именно это и служило долгие годы причиной споров между вашими и моими родителями.

Феб:

– Такова истина, сир, и она не будет причиной раздоров, если вы того пожелаете. Я ваш верный и честный подданный как правитель Фуа, хотя против этого всегда возражали мои родители; но я не могу объявлять себя вашим вассалом в отношении того, что досталось мне от одного Господа Бога.

Король:

– Скверный вассал! Вы умеете свернуть с прямого пути, лишь бы уклониться от службы, хотя обязаны мне служить. В минувшем году вы не привели своего войска графу д’Арманьяку, моему наместнику в Лангедоке, присутствующему здесь, который из-за вашего отступничества не смог отогнать англичан!

Тут Феб ответил воистину великолепно:

– Ежели единственно от моей поддержки зависит судьба Лангедока и ежели мессир д’Арманьяк не способен сохранить для вас эту провинцию, значит, не он должен быть там вашим наместником, сир, а я.

Король зашелся от гнева, и даже подбородок у него затрясся.

– Вы издеваетесь надо мной, мой прекрасный мессир, но скоро этому придет конец. Преклоните колена!

– Изымите Беарн из вассальной присяги, и я тут же преклоню колено.

– Вы преклоните их в тюрьме, проклятый изменник! – крикнул король.– Взять его!

Весь этот спектакль был задуман, подготовлен и устроен самим Бюси, которому достаточно было лишь махнуть рукой, чтобы Перрине ле Бюффль и полдюжины королевских стражников сразу же окружили Феба. Они даже знали уже, что отведут его в Лувр.

В тот же день купеческий прево Марсель, прохаживаясь по Парижу, говорил:

– Оставался лишь один человек, который не был врагом королю Иоанну, теперь и его нет. Если все эти мошенники, что окружают короля, пребудут на своих местах, вскоре на свободе не останется ни одного честного человека.

Глава IV
Шартрский лагерь

Час от часу не легче, Аршамбо, час от часу не легче! Знаете, что написал мне Папа в послании от 28 ноября, но которое, видимо, не сразу отправили или, может быть, гонец, отряженный с этим посланием, искал меня там, где меня не было, коль скоро вручили мне его только вчера вечером, в Арси... Ну, угадайте, угадайте... Так вот, Святой отец, скорбя о нашей размолвке с Никколо Капоччи, упрекает меня в «отсутствии милосердия в наших отношениях». Хотелось бы мне знать, как это я мог выказывать милосердие нашему дорогому Капоччи? Да я же его и в глаза не видел после Бретея, откуда он потихоньку улизнул в Париж, где и засел. Кто же, таким образом, виноват в наших размолвках, если не тот, кто силком навязал мне этого себялюбивого, ограниченного прелата, думающего лишь о собственных своих удобствах и все демарши коего имели единственную цель – расстроить мои? Мир между государствами его меньше всего интересует. Ему одно важно – как бы я не добился успеха. Отсутствие милосердия, хорошенькое дело! Отсутствие милосердия... У меня есть вполне веские основания полагать, что Капоччи снюхался с Симоном де Бюси, и думаю даже, что не без его участия заключили в темницу Феба, которого – не беспокойтесь, ах, да вы знаете...– выпустили на свободу в августе месяце, и благодаря кому? Конечно мне. Вот этого вы как раз и не знаете... выпустили при условии, что он присоединится к королевскому войску.

И наконец, Папа хочет меня уверить, будто все превозносят меня за мои усилия и что не только он сам, но и коллегия кардиналов дружно одобряет мои действия. Боюсь, как бы он не написал того же самого Капоччи... И вновь он возвращается к тому, что уже советовал мне в октябре, чтобы Карла Наваррского тоже включить в переговоры о всеобщем мире. Нетрудно догадаться, кто внушил ему подобную мысль...

Как раз после бегства из узилища Фрике де Фрикана король Иоанн решил перевести своего зятя в Арлё. Арлё – это крепость в Пикардии, где все население по-настоящему предано клану Артуа. Он боялся, как бы Карл Наваррский, находясь в Париже, не обзавелся слишком многими сообщниками. И не желал также держать Феба и Карла не только в одном и том же узилище, но и в одном городе...

И как я вам уже рассказывал вчера, король после разгрома под Бретеем отправился в Шартр. А мне он сказал: «Побеседуем в Шартре». Вот я и сидел в Шартре, пока Капоччи гордо разгуливал по Парижу.

Где мы, Брюне?.. Как зовется этот город? А Пуавр, проехали мы Пуавр или нет? Очень хорошо, он еще впереди. Мне говорили, что стоит осмотреть тамошнюю церковь. Впрочем, все церкви в Шампани одна другой лучше. Вот уж впрямь истинный край христианского благочестия...

О нет, я отнюдь не жалею, что видел Шартрский лагерь, и мне очень бы хотелось, чтобы и вы тоже на него поглядели... Знаю, знаю, вас не затребовали в Шартр, коль скоро вам пришлось заменять занедужившего отца, удерживая любой ценой англичан у рубежей Перигора... Возможно, это и спасло вас от надгробной плиты в какой-нибудь обители Пуатье. Как знать! Все в руце Божией.

А теперь постарайтесь представить себе Шартр: шестьдесят тысяч человек – это еще по самому скромному счету,– расположившихся лагерем на обширной равнине, над которой гордо царит собор. Одна из самых больших армий, если не самая большая, какую когда-либо собирали во Франции. Но разделенная на две части, весьма отличные одна от другой.

С одной стороны стоят ровными рядами сотни и сотни шелковых палаток или же палаток из цветных тканей для рыцарей и дворян, имеющих право распускать свое знамя. С утра до ночи люди, лошади, повозки находились в непрерывном движении, словно перед вами был гигантский муравейник, и в лучах солнца до самого горизонта все это кишело и переливалось яркими красками, поблескивало сталью доспехов; и как раз на этой стороне раскинули свои лотки торговцы оружием, упряжью, вином, съестными припасами, и здесь же обосновались владельцы непотребных домов, которые понавезли в лагерь целые повозки гулящих девок под присмотром королевского смотрителя... так и не могу вспомнить его имени.

А с другой стороны, на отлете, на почтительном расстоянии, как на картинках, изображающих день Страшного суда... тут рай, а напротив – ад... ратники, не имевшие крова над головой, расположившиеся прямо на жнивье, и только кое-кто не поленился раздобыть себе четыре колышка и натянуть на них кусок холстины; огромное скопление простолюдинов, собранных с бору по сосенке,– усталых, грязных, ничем не занятых, объединявшихся по принципу землячества и неохотно повинующихся случайным командирам. Впрочем, и повиноваться-то им было незачем. От людей ничего не требовали, ничему не обучали. Единственным занятием их была добыча пропитания. Самые ловкие поворовывали у рыцарей, или опустошали курятники в соседних селениях, или просто браконьерствовали. На каждой поляне сидела на корточках троица нищих и жарила добытого неправедным путем кролика. А то они всей ордой накидывались на повозки, в которых нерегулярно доставляли в лагерь ячменный хлеб, и мигом его расхищали. Единственное, что было здесь регулярного, так это ежедневное появление короля, объезжавшего верхом ряды пехоты. Он проверял сегодня пехотинцев, прибывших из Вове, завтра – из Суассона, послезавтра – из Орлеана или Жаржо.

Король приказывал сопровождать себя, вы только послушайте, Аршамбо, всем своим четырем сыновьям, своему брату, коннетаблю, обоим маршалам, Иоанну Артуа, Танкарвиллю – словом, несть им числа – и целой куче оруженосцев.

Один раз, причем этот раз оказался последним, потом я вам объясню почему, он пригласил и меня, будто оказывая мне величайшую честь. «Монсеньор Перигорский, завтра, ежели вам будет угодно, я захвачу вас с собой на смотр». А я-то, я все ждал случая обсудить с ним хоть какие-то, пусть даже самые туманные, предложения о мире, чтобы можно было передать их англичанам, уцепиться за них и начать переговоры. Я предлагал, чтобы оба короля назначили посланцев, а те составили бы список всех спорных вопросов, возникших между Францией и Англией. Только этого я и добивался, потому что по этим спорным вопросам можно спорить года четыре, не меньше.

Или же можно было приступить совсем с другого конца. Сделать вид, что никаких, мол, спорных вопросов вообще не существует, и склонить обоих монархов готовиться к общему походу на Константинополь. Главное было – начать хоть с чего-то...

И вот пришлось мне влачить свое пурпурное одеяние по этому огромному вшивятнику, раскинувшемуся в Босской долине. Я не оговорился – именно вшивятнику, так как по возвращении домой Брюне вынужден был обирать с меня вшей. Но не мог же я оттолкнуть этих жалких бедняков, которые толпились вокруг, чтобы облобызать полу моего одеяния! Вонь там стояла еще более густая, чем под Бретеем. Накануне ночью разразилась ужасная гроза, и ратники улеглись прямо на мокрой земле. Под утренним солнцем от их отрепьев подымался парок, тоже малоблаговонный. Протоиерей, шагавший впереди короля, вдруг остановился. Нет, решительно, этот Протоиерей играл при дворе не последнюю роль! Тут же остановился и король, а за ним и все прочие.

– Сир, вот эти люди из превотства Брасье, что в Блуа, явились в лагерь вчера вечером. Взгляните, в каком они жалком виде...

И своей огромной палицей Протоиерей указал на стоявших перед нами грязных, растерзанных, косматых вояк – общим числом человек сорок. Не брились они уже дней десять, о мытье и говорить не будем. Под сероватым слоем грязи и земли не так бросалась в глаза их разноперая одежонка. Кто щеголял в разбитых, рваных башмаках, кто обмотал ноги всяким тряпьем, а кто и вообще явился босиком. Рать эта постаралась приосаниться, чтобы выглядеть не такой жалкой; но в глазах их читалась тревога. А как же иначе, ведь они не ожидали, что перед ними вдруг появится король собственной персоной в окружении блистательной свиты. И сброд из Брасье невольно сбился в кучу. Кривые клинки и столь же кривые копья, крючья на длинных рукоятках щетинились за их спинами, подобно колючкам, торчащим из кучи грязного хвороста.

– Сир,– продолжал Протоиерей,– их всего тридцать девять человек, а должно было явиться пятьдесят. У восьми крючья, у девяти мечи, но какие мечи! Только у одного полное вооружение – и меч, и крюк. У одного секира, у трех окованные железом палки, а еще один вооружен острым ножом, у всех прочих вообще ничего нет.

Я еле сдержал смех, но меня мучила мысль, почему король и его маршалы теряют столько времени, подсчитывая ржавые мечи. Ну ладно, пусть бы посмотрел один раз – это пошло бы даже на пользу. Но каждый день, каждое утро?! И почему он пригласил меня присутствовать при этом убогом смотре?

Но тут меня удивил самый младший его сын, Филипп, воскликнувший тем неестественным голосом, которым стараются говорить мальчуганы, желающие во что бы то ни стало разыгрывать из себя зрелых мужей:

– Уж конечно, не с этими ратниками мы добьемся победы!

А ему еще и четырнадцати не было. Голос у него ломался, и стальная кольчуга была ему явно широка. Отец ласково потрепал его по волосам, видимо радуясь, что произвел на свет такого сообразительного воина. Затем повернулся к людям из Брасье и спросил:

– Почему вы так плохо вооружены? Я спрашиваю – почему? Разве в таком виде являются в королевский лагерь? Разве не получили вы приказа от вашего прево?

Тут один из молодчиков, видимо посмелее остальных, возможно как раз тот, что принес с собой единственную на всю эту рать секиру, выступил вперед и ответил:

– Государь наш владыка, прево приказал нам вооружиться тем, что есть у каждого под рукой. Вот мы и захватили с собой, что смогли. А те, что вовсе без оружия пришли, так это потому, что у них вообще ничего нету.

Король Иоанн обернулся к коннетаблю и своим маршалам с видом человека, который оказался прав и радуется этому, пусть даже все делается в прямой ущерб делу:

– Вот и еще один прево не выполнил своего долга... Отошлите этих людей обратно, как мы отослали людей из Сен-Фаржо, а равно из Суассона. Наложите на них штраф. Отметьте это себе, Лоррис...

Ибо, как он мне потом объяснил, те, кто совсем не являются на смотр или приходят туда без оружия и посему непригодны для боя, обязаны заплатить выкуп. «На деньги, которые платит мне пехота, я могу безбедно содержать своих рыцарей...»

Эту прекрасную мысль наверняка внушил ему Симон де Бюси, а король, по обыкновению, сделал вид, что сам до нее додумался. Вот почему он созывал ратников, и вот почему он с такой алчностью накидывался на отряды, пересчитывая их, а потом отсылал восвояси... «Какой нам толк от этой пехтуры? – сказал он мне еще.– Из-за пеших воинов мой отец потерпел поражение при Креси. Пехота только замедляет военные действия и мешает всадникам идти, как положено, в бой».

И все одобрили его слова, за исключением, должен вам сказать, одного лишь дофина; и мне показалось даже, что он готов был возразить, но в последнюю минуту воздержался.

Так ли уж все шло гладко в той стороне лагеря, где собрались всадники, лошади и доспехи? Вопреки бесконечным сборам, несмотря на прекрасный распорядок, предписывающий дворянам, имеющим право распускать собственное знамя, а также военачальникам дважды в месяц проверять без предварительного предупреждения своих людей, оружие и лошадей, чтобы быть готовыми подняться по первому зову, и запрещающему менять командиров или покидать лагерь без разрешения «под страхом не получить положенные за службу деньги и подвергнуться тяжкому наказанию»,– вопреки всему этому добрая треть всадников не явилась. Другие, обязанные экипировать отряд по меньшей мере в двадцать пять копий, приводили с собой всего десяток. Разорванные кольчуги, помятые железные шлемы, пересохшая и потому то и дело рвущаяся упряжь!.. «А как, скажите, мессир, я могу управиться? Денег мне не платят. Хорошо еще, что хватает личные доспехи держать в приличном виде...» У кузницы чуть не дрались за то, чтобы перековать лошадь. Командиры бегали по лагерю в поисках своего разбредшегося воинства, а отбившиеся от этого воинства искали или делали вид, что ищут, своих командиров. Люди одного сеньора тащили у людей другого сеньора доски, кусок кожи, шило или молоток – словом, что кому требовалось. Маршалов осаждали жалобами, и в ушах у них гудело от чертыханья разгневанных дворян. Король Иоанн даже слышать об этом ничего не желал. И подсчитывал пехотинцев, которые заплатят ему выкуп...

Он уже направился было произвести смотр ратникам, прибывшим из Сент-Эньяна, как вдруг на крупной рыси пересекли поле шестеро латников; пот ручьями лил по их лицам, доспехи были покрыты толстым слоем пыли, лошади под попоной пены казались белыми. Один из всадников неуклюже сполз с седла, заявив, что ему необходимо поговорить с коннетаблем, и, когда тот приблизился, он сказал:

– Я от мессира Бусико, я привез о нем известия.

Жестом руки герцог Афинский отослал посланца к королю, чтобы король первым выслушал новость. Гонец попытался было преклонить колено, чему помешали громоздкие доспехи; но король милостиво разрешил гонцу обойтись без всех этих церемоний, чтобы поскорее изложить суть дела.

– Государь, неприятель обложил мессира де Бусико в Роморантене...

В Роморантене! Королевская свита на миг онемела от удивления. Это было словно гром средь ясного неба. Роморантен всего только в тридцати лье от Шартра, в стороне, противоположной Блуа! Никому и в голову не могло прийти, что англичане находятся чуть ли не под самым боком.

Ибо, пока шла осада Бретея, пока Гастона Феба заключали в темницу, пока рыцари и ратники, созванные на войну, не спеша стягивались к Шартру, принц Уэльский тем временем... впрочем, вам это известно лучше, чем кому бы то ни было, Аршамбо, коль скоро вы обороняли Перигё... так вот, тем временем принц Уэльский двинулся от Сент-Фуа и Бержерака, шел уже по французским королевским землям и продолжал идти на север той самой дорогой, по которой проследовали сейчас и мы с вами,– через Шато-л’Эвек, Брантом, Рошешуар, Ла Перюз, оставляя после себя одни руины, чему мы с вами были свидетелями, проезжая по всем этим городам. Королю докладывали о продвижении англичан, и, должен сказать, я только плечами пожимал, видя, что королю Иоанну угодно торчать в Шартре, когда принц Уэльский опустошает его страну. По последним полученным нами сведениям, англичане находятся где-то между Шартром и Буржем. У нас почему-то думали, что принц Уэльский пойдет на Орлеан, где король и намеревался дать ему бой, отрезав пути на Париж. Ввиду чего коннетабль, вняв голосу благоразумия, послал три сотни копий под началом мессира де Бусико, мессира Краонского и мессира Комонского для разведывания о перемещении неприятеля по ту сторону Луары, желая получить наиболее точные сведения. Скажу заранее, что сведения он получал весьма скудные. И тут вдруг Роморантен! Стало быть, принц Уэльский пошел в обход на запад...

А король все торопил гонца.

– Первым делом, государь, мессир де Шамбли, которого мессир де Бусико отрядил в разведку, попал в лапы неприятеля около Обиньи-сюр-Нер...

– Ах, стало быть, Серого Баранчика взяли в плен...– сказал король. Серый Баранчик – таково было прозвище мессира де Шамбли.

А гонец мессира де Бусико продолжал:

– Но мессир де Бусико узнал об этом слишком поздно, и мы, таким образом, внезапно наткнулись на передовые части англичан. Мы атаковали их столь стремительно, что они бросились наутек...

– По своему обыкновению...– вставил король.

– Но им удалось соединиться с присланными им подкреплениями, которые оказались гораздо многочисленнее, и они окружили нас со всех сторон так, что мессиры де Бусико, Краонский и Комонский вынуждены были срочно отвести войско к Роморантену, где они и заперлись, преследуемые всей армией принца Уэльского, и он как раз в то самое время, когда мессир де Бусико отрядил меня сюда, начал осаду. Вот, государь, что мне велено было вам передать.

Вновь воцарилось молчание. Потом маршал Клермон гневно воскликнул:

– Какого черта они пошли в атаку? Такого приказа им никто не давал.

– Уж не собираетесь ли вы упрекнуть их за доблесть? – возразил маршал Одрегем.– Они обнаружили неприятеля и напали на него.

– Хорошенькая доблесть,– хмыкнул Клермон,– у них было триста копий, они увидели двадцать и смело бросились на них, вообразив, что это бог весть какой подвиг. А потом, когда появилась тысяча неприятельских солдат, они стали улепетывать и забились в первый попавшийся замок. А теперь от них нам нет никакой пользы. Вовсе это не доблесть, а глупость.

И оба маршала сцепились, по своему обыкновению, а коннетабль не вмешивался в их спор. Он, коннетабль, никогда не брал ничьей стороны. Человек он был храбрый плотью и слабый духом. Он предпочитал зваться Афинским, а не Бриеном из-за прежнего коннетабля, своего обезглавленного родича. Ведь Бриен был его ленным владением, тогда как титул Афинский, не имевший под собой никакой реальной почвы, он получил просто в силу семейных воспоминаний об одном из Крестовых походов. А быть может, просто с годами он стал ко всему равнодушен. Долгое время и весьма успешно он командовал войсками короля Неаполитанского. И с тоской вспоминал Италию, как с тоской вспоминают ушедшую юность. Держась чуть в стороне, Протоиерей с насмешливой улыбкой наблюдал за перебранкой маршалов. Конец этой перебранке положил сам король.

– А я считаю, что их неудача пойдет нам на пользу,– начал он.– Ибо действия англичан сейчас скованы этой осадой. И мы теперь знаем, как добраться до них, пока у них связаны руки.– Тут он обратился к коннетаблю: – Готье, завтра мы должны выступить на заре. Разбейте все воинство на несколько армий, чтобы они могли, не замедляя нашего продвижения, переправиться через Луару в нескольких местах по разным мостам, и пусть они поддерживают тесную связь между собой и смогут поэтому соединиться в указанном месте на другом берегу реки. Я лично переправлюсь у Блуа. И мы нападем на английскую армию у Роморантена, зайдя с тыла, а если она решит отходить, мы перережем ей все пути. Особенно же зорко следите за Луарой на всем ее протяжении от Тура до Анжера, чтобы герцог Ланкастер, который идет из Нормандии, не мог соединиться с принцем Уэльским.

Ну и сумел удивить всех наш Иоанн II! Откуда только взялось это спокойствие, это умение владеть собой? Он отдает разумные приказы, намечает путь своим войскам так, будто воочию видит перед собой всю Францию. Не позволить англичанам переправиться через Луару у Анжу, самим переправиться в Турени, быть готовым либо двигаться на Берри, либо перерезать дорогу врагу на Пуату и Ангумуа... и в итоге всех этих операций отобрать у неприятеля Бордо и Аквитанию. «И пусть быстрота будет нашей главной заботой; пусть внезапность нападения будет нам на руку». Все присутствующие невольно подтянулись, готовые действовать незамедлительно. Поход обещал быть воистину великолепным.

– А ратников распустить по домам,– приказал еще Иоанн II.– Не надо нам второго Креси. Пусть останутся только рыцари – все равно нас будет в пять раз больше, чем этих воров англичан.

Итак, только потому, что десять лет назад лучники и арбалетчики, которых ввели в бой то ли раньше, то ли позже времени, задержали продвижение конницы и битва была проиграна, только по этой причине Иоанн II решил вообще отказаться от всякой пехоты. И его военачальники одобрили эту мысль, ибо все они были при Креси и до сих пор не могли опомниться от этого поражения. И главное, что их заботило теперь, было не повторить тогдашней ошибки.

Один лишь дофин набрался духу и проговорил:

– Стало быть, отец, у нас совсем не будет лучников?

Король даже не удостоил его ответом. И дофин, который случайно оказался рядом со мной, шепнул мне, словно ища поддержки или не желая, чтобы я принял его за полного простофилю:

– Англичане посадили своих лучников на коней. Но кто же у нас согласится посадить в седло простолюдина?

Подождите-ка... подождите-ка... Брюне! Если и завтра продержится такая же мягкая погода, я проедусь, пусть хоть немножко, верхом на своем скакуне. До Меца мне надо хорошенько поразмяться. И потом, я хочу показать жителям Шалона, что я тоже езжу верхом не хуже их безумного епископа Шово... на место которого мы никак не удосужимся никого назначить.

Глава V
Принц Аквитанский

Ах, вы же видите, Аршамбо, что всю эту часть пути до Сен-Менгу я еле сдерживаю гнев свой. Словно нарочно, стоит мне остановиться на ночлег в каком-нибудь большом городе, как непременно мне вручат там послание, от которого меня прямо в жар бросает. В Труа было письмо от Папы. В Шалоне ждал гонец из Парижа. И что же я узнаю? Что дофин за две недели до того, как пустился в дорогу, подписал указ, по которому вновь меняется курс золотых монет, в сторону понижения, разумеется... Но, боясь, что эта мера вызовет недовольство... в подобных вещах вовсе не требуется быть пророком, это и так каждому ясно... так вот, он приказал обнародовать указ лишь после своего отъезда, когда он будет уже в пяти днях пути от Парижа; и, таким образом, ордонанс был опубликован только десятого числа нынешнего месяца. В сущности, он опасается собственных горожан, удрал от них, как олень от охотников. Нет, и впрямь слишком уж часто он прибегает к бегству как к надежнейшему средству спасения! Не знаю, не знаю, кто внушил ему эту малопочтенную хитрость, думаю, что Брак или Бюси. Но так или иначе, плоды ее уже вызрели. Прево Марсель и самые видные купцы в гневе отправились с жалобой к герцогу Анжуйскому, которого дофин оставил в Лувре вместо себя; и второй сын короля Иоанна, которому еще и восемнадцати нету и которому не хватает здравого смысла, желая избежать смуты – а они угрожали ему, что смута непременно начнется,– задержал ордонанс до возвращения дофина. Либо вообще не следовало прибегать к этой мере, таково было и мое мнение, так как она не выход из тяжелого положения, либо следовало, прибегнув к ней, немедленно осуществить ее на деле. В хорошеньком виде предстанет перед своим дядюшкой императором наш дофин Карл, в столице коего городской совет отказывается повиноваться королевским ордонансам.

Кто нынче правит французским королевством? Мы вправе призадуматься над этим вопросом. Не будем закрывать глаза, все это приведет к самым тяжелым последствиям. Ибо прево Марсель окончательно уверовал в себя, раз он увидел, что может пренебречь волей короны, и его поддерживает вся эта городская чернь, коль скоро он защищает их кошелек. Дофин ловко провел свои Генеральные штаты, которые совсем растерялись после его отъезда; но на этом и кончились все его преимущества. Согласитесь же, что и впрямь весьма грустно хлопотать не покладая рук, носиться полгода по дорогам, как ношусь я, и все для того, чтобы хоть как-то смягчить участь правителей, которые из чистого упрямства вредят самим себе!

Прощай, Шалон... О нет-нет, я вовсе не хочу вмешиваться в такие дела, как назначение нового епископа. Граф-епископ Шалонский один из шести церковных пэров. И это дело короля Иоанна или же дофина. Пусть они сами улаживают дело со Святым отцом или пусть предоставят эти хлопоты Никколо Капоччи: хоть раз в жизни он на что-нибудь сгодится...

Однако не следует слишком упрекать дофина, у него тоже задача нелегкая. Главный виновник – это король Иоанн, и никогда сын не совершит столько ошибок, сколько натворил отец.

Дабы утишить гнев свой, а быть может, и усугубить его... да простит мне Господь прегрешения мои... я сейчас расскажу вам о безрассудном поступке короля Иоанна. И вы сами увидите, как король губит Францию!

Как я вам уже говорил, в Шартре он вдруг спохватился. Бросил говорить о рыцарстве, когда следовало говорить о финансах; бросил заниматься финансами, когда следовало заниматься войной; и бросил заботиться о пустяках, когда решались судьбы государства. Впервые в жизни он, казалось, преодолел внутреннее смятение и свою пагубную склонность делать все невпопад; впервые в жизни он сделал хоть что-то вовремя. Составил разумный план кампании. А так как душевный подъем военачальника – вещь весьма и весьма заразительная, то распоряжения его исполнялись быстро и точно.

Первым делом помешать англичанам переправиться через Луару. Охранять все мосты и проходы между Орлеаном и Анжером были посланы крупные отряды, которыми командовали уроженцы здешних мест. Им был дан приказ поддерживать между собой постоянную связь и как можно чаще посылать гонцов к королю. Любой ценой не допустить соединения войска принца Уэльского, который движется из Солони, и войска герцога Ланкастера, который идет из Бретани. Их разобьют каждого в отдельности. И в первую очередь – принца Уэльского. Войско, разделенное на четыре колонны для удобства передвижения, перейдет через реку по мостам в Мёне, Блуа, Амбуазе и Type. Избегать любых стычек с неприятелем, какие бы ни представлялись для этого благоприятные случаи, прежде чем вся французская армия не соединится на противоположном берегу Луары. Никаких личных подвигов, как бы соблазнительны они ни казались. Совершить подвиг – это значит разгромить англичан и очистить от них французское королевство, коему они столь долгое время приносили лишь бедствия и позор. Такие приказания давал военачальникам, собравшимся перед выступлением, коннетабль герцог Афинский.

– Идите, мессиры, и пусть каждый выполнит долг свой. Король будет зорко следить за вами.

Все небо затянули тяжелые черные тучи, и вдруг хлынул дождь, заблистали молнии. Целый день вандомцев и туренцев секли грозовые ливни, не затяжные, но упорные, промочившие насквозь плащи и упряжь, заливавшиеся за шиворот кольчуг, и даже простая кожа становилась тяжелее свинца. Казалось, молнии притягивало к себе все это скопление движущейся стали; троих человек, укрывшихся под огромным дубом, убило наповал. Но все воинство в целом бодро сносило непогоду, тем паче что окрестные жители приветствовали французов радостными кликами. Ибо горожане маленьких городков и вилланы в деревнях наслышались немало ужасов о принце Аквитанском и боялись его прихода. А это нескончаемое шествие латников, идущих на крупной рыси, по четверо в ряд, успокоило их, когда они поняли, что битва произойдет не в здешних краях. «Да здравствует наш добрый король! Колошматьте хорошенько его врагов! Да сохранит вас Господь, отважные сеньоры!» Что, в сущности, означало: «Господь нас убережет с вашей помощью... и, хотя многие из вас падут замертво где-то там, зато дома наши не будут сожжены, не разбегутся в испуге наши стада, никто не потопчет наших нив и не надругается враг над нашими дочерьми. Да сохранит нас Господь от войны, которую вы будете вести не здесь». И они, не скупясь, поили воинов местным вином, освежающим золотистым вином. Они протягивали полные кувшины всадникам, а те жадно пили, запрокинув головы, не замедляя хода лошадей.

Я сам все это видел, ибо решил следовать за королем и вместе с ним отправиться в Блуа. Король торопился на войну, но у меня была иная миссия – миссия миротворца. И я упорствовал в ней. У меня тоже был свой план, свой собственный план. И мои носилки двинулись за войском, к которому присоединялись не успевшие прибыть вовремя в Шартрский лагерь отряды. В течение нескольких дней подтягивались отставшие, ведя своих людей, и в том числе трое горделивых сеньоров: граф Жуаньи, граф Оксерский и граф Шатийонский, и ехали они себе не торопясь, собрав все копья, которые нашлись в их владениях, и шли на войну, как на забаву.

– Люди добрые, не видели ли вы, проходило здесь королевское войско?

– Войско? Видели, проходило оно еще позавчера, а сколько там народищу, сколько народищу! Несколько часов подряд шли. А последние прошли нынче утром. Когда встретите англичан, не давайте им спуску!

– Не дадим, люди добрые, и, ежели захватим самого принца Уэльского, пришлем вам на память кусочек.

А что же тем временем делал принц Уэльский, спросите вы меня... В Роморантене принц задержался не так долго, как рассчитывал король Иоанн, но тем не менее вполне достаточно, чтобы тот успел выполнить свой обходной маневр. Сиры де Бусико, Краонский и Комонский яростно отбивались, поэтому принц задержался там на пять дней. Только за один день, 31 августа, англичане ходили на штурм трижды, и всякий раз безуспешно. И лишь 3 сентября крепость пала. Принц приказал предать ее огню, что, впрочем, было в его обычае; но на следующий день было воскресенье, и он решил дать отдохнуть своему воинству. Лучники понесли тяжелые потери и валились с ног от усталости. В сущности, с самого начала кампании это было первой серьезной схваткой. И принц, уже не улыбавшийся столь лучезарно, как всегда, узнал от своих лазутчиков – надо сказать, что лазутчики у него трудились на славу,– узнал, что король Франции со всем своим войском предполагает обрушиться на него. И вот тут принц призадумался: уж не совершил ли он промаха, когда с непонятным упорством осаждал крепость, и не разумнее ли было бы просто запереть в Роморантене три сотни копейщиков Бусико?

Он не знал точно численности войска короля Иоанна, но знал, что воинство это куда мощнее и многочисленнее, чем его, что пытается оно сейчас перейти по четырем мостам через Луару. Ежели он не намерен загубить своих людей в неравном бою, он должен во что бы то ни стало соединиться, и как можно скорее, с войском Ланкастера. Довольно веселых набегов, довольно им устраивать себе потеху, глядя, как вилланы бегут в леса, как пылают монастыри. Лучшие его военачальники, мессиры Чендос и Грейли, были встревожены не менее самого принца; и они, даже эти закаленные в боях воины, заклинали принца поторапливаться. Он спустился в долину реки Шер, прошел через Сент-Эньян, Тезе, Монришар, задерживаясь, только чтобы слегка пограбить жителей, не имея ни охоты, ни досуга полюбоваться красавицей рекой, медленно катившей свои воды; ни островками, поросшими тополями, сквозь ветки которых прокрадывался солнечный луч; ни меловыми склонами, где наливались соками под жаркими небесами гроздья созревшего винограда. Он держал путь на запад, где ждали его помощь и подкрепление.

Седьмого сентября он достиг Монлуи, и здесь ему сообщили, что большая армия под командованием графа Пуатье, третьего сына короля Иоанна, и маршала Клермона уже находится в Type.

Тут он заколебался. Четыре дня он ждал в Монлуи, что Ланкастер, переправившись через Луару, приведет к нему своих людей; в сущности, ждал чуда. Но если чуда не произойдет, так или иначе, позиция у него превосходная. Четыре дня он ждал, что французы, знавшие его местонахождение, нападут на него. Принц Уэльский решил, что сможет продержаться против армии Пуатье – Клермона и даже одержать над ними победу. И выбрал место для предстоящего боя среди густых зарослей колючего кустарника. Лучники по его приказу стали рыть себе ретраншементы. А сам он, его маршалы и оруженосцы разместились в домишках по соседству.

Целых четыре дня, как только начинала брезжить заря, он не отрываясь смотрел в сторону Тура. По необозримой долине перекатывались клубы утреннего тумана, пронизанного золотом; река, взбухшая после недавних ливней, несла меж зеленых своих берегов охряную воду. Лучники продолжали укрепляться на откосах.

Целых четыре ночи, глядя на звездное небо, принц вопрошал себя, что готовит ему грядущая заря? Ночи выдались на редкость прекрасные, и ярче всех сиял Юпитер.

«Как будут действовать французы? – ломал себе голову принц.– Что они предпримут?»

А французы на сей раз строго выполняли полученный ими приказ и не шли в атаку. Десятого сентября король Иоанн уже находился в Блуа вместе со всем собравшимся там войском. А одиннадцатого двинулся на славный городишко Амбуаз – иными словами, подошел вплотную к Монлуи. Прощайте, подкрепления, прощай, Ланкастер! Придется принцу Уэльскому в спешке удирать в Аквитанию, ежели не желает он попасть в ловушку между Туром и Амбуазом: не может он отбиваться сразу от двух армий. В тот же день он покидает Монлуи и останавливается на ночлег в Монбазоне.

И что же он видит поутру двенадцатого? Две сотни копий, предшествуемых желто-белым знаменем, а среди копий огромные красные носилки, откуда выходит кардинал... Как вы сами могли убедиться, я приучил своих стражников и слуг преклонять колена всякий раз, когда я ступаю на землю. Это производит впечатление, и немалое, всюду, куда я прибываю. Многие тут же преклоняют колена и осеняют себя крестным знамением. Поверьте, мой приезд вызвал в английском лагере немалое волнение.

Накануне я расстался в Амбуазе с королем Иоанном. Я знал, что он еще не собирается идти в атаку, но может пойти с часу на час. Тут-то я и решил приступить к своей миссии. Я проехал через Блере, где мало и плохо спал. По бокам у меня доспехи моего племянника Дюраццо и мессира Эредиа, позади сутаны моих прелатов и клириков; в таком окружении я направляюсь к принцу и прошу его побеседовать со мной наедине.

По-моему, он очень торопился и сказал мне, что через час снимается отсюда. Я уверил его, что минута-другая все же у него найдется и что слова мои, в сущности, слова самого Святого отца Папы, заслуживают того, чтобы их выслушали. Когда же он узнал от меня, что нынче королевские войска против него не выступят, он вздохнул свободнее; но во все время нашей беседы как ни старался принц показать мне, что вполне спокоен, однако ему, к великой моей радости, все же не удалось скрыть, что сидит он как на иголках.

Он, этот принц, слишком высокомерен от природы. А так как и я не лишен этого свойства, начать беседу нам было нелегко. Но мне-то помогли мои годы...

Красивый юноша, высокий, стройный... Правда-правда, я еще не описывал вам наружность принца Уэльского! Двадцать пять лет. Кстати, это как раз тот возраст, когда молодое поколение берет все дела в свои руки. Королю Наваррскому тоже двадцать пять, и Фебу тоже; один лишь дофин моложе их всех... У принца Уэльского приветливая улыбка, открывающая ослепительно белые зубы. Нижней частью лица и румянцем он пошел в свою мать, королеву Филиппу. От нее же унаследовал он жизнерадостный нрав и, безусловно, с годами разжиреет, как и она. А верхней частью лица он скорее похож на своего прадеда Филиппа Красивого. Гладкий лоб, синие, огромные, широко расставленные глаза, холодные как сталь. Глядит он на вас пристально и сурово, что никак не вяжется с любезной улыбкой. Обе части лица – верхняя и нижняя – каждая со своим собственным выражением – разделены великолепными белокурыми усами, которые по саксонской моде идут от верхней губы к подбородку... В глубине души это властитель. И весь мир и всех людей он видит лишь с высоты седла.

Знаете, какие он носит титулы? Эдуард Вудстокский, принц Уэльский, принц Аквитанский, герцог Корнуэльский, граф Честер, сеньор Бискайский... Только на Папу да на коронованных особ он глядит как на людей, что выше его. Все же прочие создания Божьи в его глазах одна мелочь и отличаются друг от друга лишь степенью ничтожества. Не спорю, он наделен даром военачальника и презирает опасность. Выдержка, достойная удивления, даже в минуту опасности он не теряет головы. Когда ему улыбается успех, он роскошествует сам и осыпает дарами своих друзей.

Его уже давно прозвали Черным Принцем, потому что он носит доспехи из любимой его вороненой стали, так что он сразу бросается в глаза среди блестящих кольчуг и многоцветных плащей окружающих его рыцарей, к тому же шлем его увенчан тремя белыми перьями. Он рано вкусил сладость славы. При Креси – а было ему тогда всего шестнадцать – отец доверил ему командование валлийскими лучниками, но, разумеется, приставил к нему испытанных вояк, дававших юнцу советы и даже направлявших его действия. На англичан свирепо обрушились французские рыцари, и советники эти, решив, что принц подвергается смертельной опасности, бросились к королю с просьбой прийти на помощь сыну. Король Эдуард III, наблюдавший за ходом боя с вершины мельничного холма, осведомился у прибывших: «Разве мой сын погиб, повержен на землю или ранен так сильно, что не может сам себе помочь? Нет?.. В таком случае возвращайтесь к нему или к тем, кто вас сюда отрядил, и скажите им, пусть не являются сюда и не просят у меня ничего, что бы ни произошло на поле битвы, пока мой сын жив. Слушайте мой приказ: пусть сегодня мальчик заслужит рыцарские шпоры, ибо я желаю, если будет на то воля Божья, чтобы нынешний день стал днем его победы и чтобы была ему за то воздана честь».

Вот каков был этот юноша, которого я тогда увидел впервые.

Я сказал ему, что король Франции...

– Для меня он не король Франции,– возразил принц.

– А для Святой церкви он помазанник Божий и коронован на царство,– ответил я. Нет, вы только оцените его манеру говорить.– Так вот, король Франции идет на вас со своим войском, насчитывающим около тридцати тысяч человек...– Я чуть преувеличил, с умыслом, конечно, но, чтобы он поверил, уточнил: – Другой сказал бы вам – шестьдесят тысяч. А я говорю вам правду. И это не считая пехоты, которая идет следом.

Я промолчал о том, что пехоту распустили, но у меня создалось такое впечатление, будто он об этом уже знает.

Не так уж важно – шестьдесят ли, тридцать ли, или даже двадцать пять тысяч – кстати, последняя цифра была ближе всего к истине. Важно, что у принца было с собой всего шесть тысяч человек, включая лучников и ратников, вооруженных ножами. И я ему доказал, что сейчас речь идет не о храбрости, а о числе.

Он сказал мне, что с минуты на минуту к нему присоединятся люди Ланкастера. Я ответил ему, что от души ему этого желаю ради собственного его спасения.

Он догадался, что продолжать играть в самоуверенность со мной незачем, так верх надо мной не взять, и после недолгого молчания вдруг заявил, что знает меня как человека, более расположенного к королю Иоанну – заметьте, все-таки вернул Иоанну королевский титул,– чем к его отцу.

– Я расположен лишь к одному – добиться мира между двумя государствами,– ответил я ему,– и именно мир намереваюсь вам предложить.

Тут он весьма высокомерно напомнил мне, что в прошлом году прошел весь Лангедок и привел своих рыцарей к морю латинян, не встретив ни малейшего отпора со стороны короля; что даже нынешним летом он совершил поход от самой Гиени до Луары; что почти вся Бретань находится под английской эгидой; что добрая половина Нормандии под началом его величества Филиппа Наваррского готова последовать примеру Бретани; что многие сеньоры из Ангумуа, Пуату, Сентонжа и даже Лимузена присоединились к нему. У него хватило такта не упомянуть наш Перигор... и во время всей этой тирады он смотрел в окно – не высоко ли поднялось солнце над горизонтом — и под конец небрежно бросил:

– Какие же мирные предложения услышим мы от короля Иоанна после того, как мы оружием добились таких успехов, после того, как мы по праву и по существу захватили часть Франции?

Ох, если бы король пожелал выслушать меня еще в Бретее, в Шартре... Ну что я мог отвечать, с чем сюда явился? Я сказал принцу, что пришел я к нему с пустыми руками, ибо король Франции, чувствуя свою силу, не желает даже думать о мире, прежде чем не одержит победу, на что справедливо рассчитывает; но что я принес ему повеление Папы, который хочет прекратить кровавую междоусобицу на Западе и который настоятельно просит королей, твердил я, примириться, дабы всем вместе прийти на помощь нашим братьям в Константинополе. И спросил, на каких условиях Англия...

Не отрывая глаз от окошка, за которым солнце подымалось все выше, принц резко положил конец беседе:

– Только моему отцу, а отнюдь не мне подобает решать вопросы мира. Мне он не давал никаких полномочий вести переговоры.

Потом он попросил извинить его за то, что должен сниматься с места. Чувствовалось – лишь одно занимает все его помыслы: как бы оторваться подальше от преследующей его по пятам армии.

– С вашего позволения я хочу благословить вас, ваше высочество,– сказал я ему.– И я буду поблизости, ежели вдруг вам понадоблюсь.

Вы скажете, дорогой племянник, что улов мой был не столь уж богат, когда я выехал из Монбазона вслед за английской армией? Но, представьте себе, я вовсе не был так раздосадован, как можно подумать. При этом положении вещей мне удалось подсечь рыбку, и теперь я водил ее на крючке. Все прочее зависело от бурности течения реки. Мне следовало только не слишком удаляться от берега.

Принц Уэльский направился к югу, к Шательро. В эти дни по дорогам Пуату и Турени двигалась необычная процессия. Впереди армия принца Уэльского с сомкнутыми рядами, шесть тысяч человек, и, хотя шли они в отменном порядке, все же чуть запыхались и уже не задерживались, чтобы сжечь по пути крестьянский амбар. Скорее уж, земля жгла копыта их коней. Брошенная вдогонку англичанам и отделенная от них днем пути огромнейшая армия короля Иоанна, которую он перестроил, как и было им задумано, другими словами, оставил только рыцарей – около двадцати пяти тысяч,– и которую он гнал без передышки, начала уже уставать, не так четко выполняла приказы и бросала по дороге отставших.

А между англичанами и французами, следуя за первыми и обгоняя вторых, двигался мой маленький кортеж, пятнышко пурпура и золота среди лугов и лесов. Кардинал, затесавшийся между двух неприятельских армий,– такое не часто встретишь. Войска торопились начать битву, а я вместе с крохотной своей свитой упорно пекся о мире. Мой племянник Дюраццо не скрывал дурного расположения духа; я догадывался, что его гложет стыд – сопровождать человека, собирающегося совершить единственный подвиг – отговорить людей воевать. И все другие мои рыцари, Эредиа, Ла Рю, все думали так же, как и он. Дюраццо, тот прямо мне сказал: «Дайте же вы королю Иоанну разбить англичан, и все будет кончено. А впрочем, каким образом вы собираетесь этому помешать?»

В глубине души я был такого же мнения, но я не желал бросать начатого дела. Я отлично понимал, что, ежели король Иоанн догонит принца Эдуарда, а он его наверняка догонит, он его сокрушит. И ежели это свершится не в Пуату, то уже наверняка в Ангумуа.

Все явно складывалось так, что король Иоанн не мог не стать победителем. Но в эти дни расположение небесных светил было для него неблагоприятным, весьма неблагоприятным, и я это знал. И все время думал, как же так, когда на его стороне столь явное преимущество, как же может аспект его планеты быть столь роковым? И я твердил про себя, что, верно, победу он одержит блистательную, но будет убит. Или же по дороге его свалит недуг...

По тем же самым дорогам двигалась кавалькада отставших – графа Жуаньи, графа Оксерского и графа Шатийонского – славные малые, вечно в веселом расположении духа и ни в чем себе не отказывающие, и с каждым часом они приближались к французскому воинству:

– Люди добрые, короля не видали?

– Короля? Нынче утром он проехал через Ла-Э.

– А англичанин?

– Он ночевал здесь накануне...

Коль скоро Иоанн II не переставал преследовать своего кузена-англичанина, он приказал неукоснительно разведывать, какими дорогами отходит его противник. А противник, чувствуя, что ему буквально наступают на пятки, добирается до Шательро и здесь, чтобы облегчить завтрашную переправу через мост и не загромождать его, велит ночью пройти через Вьенну своему личному конвою вместе со всеми повозками, на коих нагружена его мебель, его парадная упряжь, а также вся его военная добыча: шелка, серебряная посуда, безделушки из слоновой кости, золотая церковная утварь,– словом, все похищенное во время набега. И нестись к Пуатье. Сам он, его рыцари, его лучники, чуть только забрезжил рассвет, следуют по той же дороге. Потом осторожности ради он вместе со всеми своими людьми берет в обход. У него свои расчеты: обойти с востока Пуатье, где король, хочешь не хочешь, вынужден будет дать отдых своей тяжелой коннице, пусть даже всего на несколько часов, и таким образом увеличить расстояние между собой и французами.

Единственное, чего он не знал,– это что король не свернул на Шательро. Со всей своей кавалерией, которую он гнал на охотничьих рысях, он двинулся на Шовиньи – другими словами, еще восточное, дабы попытаться обойти противника и перерезать ему путь. Он сам скакал впереди, как влитой сидя в седле, выставив подбородок, скакал открыто, пренебрегая опасностью, так же как спешил на пиршество в Руан. Одним духом миновали следующий переход в двенадцать лье.

И по-прежнему за ним гнались трое бургундских сеньоров – Жуаньи, Оксер и Шатийон.

– Король?

– Свернул на Шовиньи.

– Едем в Шовиньи.

На лицах их сияла улыбка: королевское войско уже совсем рядом; поспеют к охоте на оленя, успеют крикнуть свое «улюлю!».

Итак, они добрались до Шовиньи, где над излучиной Вьенны горделиво высится замок. В вечерних сумерках они замечают огромное скопление войск, немыслимое нагромождение повозок и кирас. Но Жуаньи, Оксер и Шатийон любят пожить в свое удовольствие. Не бросаться же им после долгой скачки в самую гущу эдакой суматохи! Да и незачем им теперь торопиться. Лучше хорошенько пообедаем, а тем временем слуги осмотрят и почистят наших лошадей. Подшлемники долой, поножи расшнурованы, и вот наша троица уже сладко потягивается, растирает наболевшие поясницы и икры; потом усаживаются за стол в харчевне неподалеку от реки. Оруженосцы, зная, что их хозяева чревоугодники не из последних, раздобывают им рыбу – ведь нынче пятница. Наконец они заваливаются спать – обо всем этом мне рассказали потом в мельчайших подробностях,– а на следующее утро просыпаются поздно в опустевшем, притихшем городке.

– Люди добрые... а король?

Им указывают в сторону Пуатье.

– Самый короткий путь?

– Через Шаботери...

И вот наши Шатийон, Жуаньи и Оксер, а за ними их копьеносцы резво скачут по дорогам, пробитым среди вересковых зарослей. Прелестное утро, солнечные лучи, мягкие, нежгучие, пронизывают кроны деревьев... Незаметно проскакали три лье. Через полчаса будет Пуатье. И вдруг там, где сходятся под углом две просеки, они нос к носу сталкиваются с английскими лазутчиками... Всего человек шестьдесят, не более того... А наших больше трех сотен. Да это же неслыханная удача! Опустим забрала, копья к бою. Английские лазутчики, которые были, впрочем, жителями Геннегау, а командовали ими мессиры де Гистель и д’Обершикур, повернули коней – и галопом. «Ах трусишки! Ну и храбрецы! Вдогонку, вдогонку за ними!»

Погоня длилась недолго, ибо, миновав строевой лес, Жуаньи, Оксер и Шатийон врезались в самую середину колонны англичан, которая, пропустив их, тут же замкнулась. С минуту слышался только звон мечей и копий. Здорово же они бились, наши бургундцы! Но враг сломил их числом. «Бегите к королю! К королю бегите, если только сможете!» – успели крикнуть Оксер и Жуаньи своим оруженосцам, прежде чем их выбили из седла и взяли в плен.

Король Иоанн уже вступил в предместье Пуатье, когда пятеро людей графа де Жуаньи, которым удалось уйти от бешеной погони, еле переводя дух, рассказали ему о том, что произошло. Король от души поздравил их. И сильно возрадовался. Тому, что потерял трех баронов и их войско? Да нет, конечно, но такая цена была не слишком обременительна за славную новость. Оказывается, принц Уэльский, который, по его расчетам, должен был находиться впереди, очутился сзади. Задуманная операция удалась – англичанам перерезали дорогу. Поворот на Шаботери. «Покажите мне путь, славные храбрецы!» Улюлю-люлю! Улюлю-люлю... Наконец-то настал его день, короля Иоанна!

А я, спрашиваете вы, Аршамбо? Я был на дороге, ведущей в Шательро. По прибытии в Пуатье я решил остановиться в аббатстве, где к вечеру узнал обо всем, что произошло днем.

Глава VI
Хлопоты кардинала

Смотрите, Аршамбо, не вздумайте удивляться в Меце, когда дофин будет приносить вассальную присягу своему дяде императору. Ну да, ну да, именно из-за Дофине, которое находится в ленной зависимости от Священной империи... Нет-нет, я сам его уговорил; больше того, это один из предлогов путешествия! Франции от этого не убудет, напротив, это поможет установить свои права на Арльское королевство, если только его собираются восстановить, коль скоро некогда туда входило графство Вьеннское. И потом, это прекрасный пример для англичан, пусть видят, что, ежели король или сын короля, ничуть себя не унижая, с легкой душой может согласиться на принесение вассальной присяги другому суверену, когда часть его государства находится в ленной зависимости от другого государства...

Впервые после многих лет император, кажется, решил склониться в сторону Франции. Ибо до сих пор, хотя сестра его, мадам Бонна, была первой супругой короля Иоанна, он больше благоволил англичанам. Разве не он назначил короля Эдуарда, который, надо сказать, ведет себя с императором весьма ловко, имперским викарием? Блистательные победы Англии и упадок Франции заставили его, должно быть, призадуматься. Английская империя бок о бок с его империей не слишком-то ему улыбается. Так всегда бывает с германскими принцами: они из кожи лезут вон, чтобы обкорнать Францию, а потом вдруг спохватываются, что это им ничего не дает, напротив...

Хочу дать вам совет: когда нас примет император и разговор зайдет о Креси, не особенно распространяйтесь об этой битве. И уж во всяком случае, не произносите первым это название. Ибо в отличие от своего отца Иоанна Слепого император – впрочем, он тогда императором еще не был – не слишком блестяще себя показал в этом сражении... Будем говорить напрямик – просто-напросто бежал с поля битвы. Но не слишком много рассуждайте также и о Пуатье, коль скоро оно еще у всех на языке, что и не удивительно! И не вздумайте восхвалять доблесть злополучных французских рыцарей... Этого не следует делать из уважения к нашему дофину... ибо он тоже не блеснул в бою особым мужеством. По этим-то причинам ему не так легко было восстановить свой авторитет. Нет, не ждите, что вы попадете на пиршество героев... Впрочем, дофина еще можно извинить; и ежели он не рожден воином, то, во всяком случае, именно он сумел воспользоваться тем предложением, какое я делал его отцу...

А сейчас продолжим рассказ о Пуатье, потому что ни одна живая душа не может рассказать вам о нем более подробно, чем я, и вы сами поймете почему. Итак, мы остановились с вами на субботнем вечере, когда обе армии уже знали, что находятся в самом близком соседстве, чуть ли не соприкасаясь друг с другом, и когда принц Уэльский понял, что никуда отсюда двинуться больше уже не сможет...

В воскресенье, рано поутру, король прослушал мессу, которую отслужили прямо в поле. Походная месса. Тот, кто отправлял службу, нацепил митру и ризу поверх кольчуги, и был это Реньо Шово, граф-епископ Шалонский, один из тех священнослужителей, коим подошел бы более не духовный сан, а военный... Я вижу, вы улыбаетесь, дорогой Аршамбо... да-да, вы думаете про себя, что я тоже таков; но я научился обуздывать свои страсти, коли сам Господь Бог указал мне путь в жизни.

В глазах Шово это коленопреклоненное на росистом лугу воинство вблизи городка Нуайе, очевидно, подобно было легионам небесным. На колокольне аббатства Мопертюи трезвонили в большой квадратный колокол. И англичане, расположившиеся на пригорке и скрытые рощицей, слышали, как дружно грянули «Глориа» десятки тысяч французских рыцарей.

Король причастился Святых Тайн вместе со своими четырьмя сыновьями и своим братом герцогом Орлеанским, вместе со всей своей боевой свитой. Маршалы не без замешательства поглядывали на юных принцев, которым им надлежало давать приказы, тем паче что юнцы не имели воинского опыта. Да-а, навязали им этих принцев на голову. Теперь уж совсем малолетних ведут в бой – младшего королевского сына Филиппа, любимца короля, и его кузена Карла Алансонского! Одному четырнадцать, другому тринадцать. И будут же путаться в ногах эти детишки в кирасах!

Решено было, что юный Филипп останется при отце, ибо король сам выразил желание присматривать за сыном, а мальчугана Алансонского поручили заботам Протоиерея.

Коннетабль разбил армию на три крупных боевых соединения. Первое в количестве тридцати двух знамен, распущенных дворянами, отходило под командование герцога Орлеанского. Вторым командовал дофин, герцог Нормандский, вместе со своими братьями Людовиком Анжуйским и Иоанном Беррийским. Но, честно говоря, руководили всеми операциями Жан де Ланда, Тибо де Водене и сир Сен-Венан, три закаленных воина; им поручено было держаться как можно ближе к наследнику престола и руководить его действиями. Третьим соединением командовал сам король.

Иоанна подсадили на его огромного белого боевого коня. Он взглядом окинул свое воинство и восхитился душой – столь многочисленно и столь прекрасно оно было. Сколько шлемов, сплошной частокол копий в бесконечно длинных рядах! Сколько мощных коней, поматывающих головой и побрякивающих удилами. К седлам приторочены мечи, боевые палицы, обоюдоострые секиры. На концах копий плескались на ветру вымпелы и рыцарские знамена. Как пестро размалеваны щиты и тарчи, как ярко расшиты плащи рыцарей и чепраки их коней! И даже сквозь поднятую пыль все это блестит, сверкает, сияет под утренним солнышком.

Тут король выступает вперед и возглашает во всю мощь своей глотки:

– Добрые мои сиры, когда вы находились в Париже, в Шартре, в Руане или Орлеане, вы грозили англичанам и мечтали встретиться с ними в честном бою. Вот они теперь перед вами; смотрите, я вам указываю, где они. Так покажите же им, на что вы способны, и отмстите врагу за все беды и неприятности, что причинял он нам, ибо мы непременно побьем его.

И когда уже прогремело ответное оглушительное: «С нами Бог! Сейчас враг получит по заслугам», король промолчал. Он не давал приказа идти в атаку на врага, он ждал, когда вернется Эсташ де Рибмон, бальи городов Лилля и Дуэ, посланный с небольшим отрядом разведать поточнее позицию англичан.

И в немом молчании ждала вся армия. Тяжкая минута для того, кто уже готов к атаке, а приказа нет. Ибо каждый тогда говорит себе: «Быть может, нынче наступит и мой черед... Быть может, сейчас я вижу землю в последний раз...» И у всех сжало горло под стальными подбородниками, и каждый взывал к Богу горячее, чем на недавней мессе. Военные игрища вдруг стали чем-то торжественным и страшным.

Мессир Жоффруа де Шарни нес орифламму Франции, ибо король оказал ему великую честь, доверив нести орифламму, и, как мне передавали, лицо у него светилось.

Самым спокойным казался герцог Афинский. Из долгого опыта он знал, что все, что он мог сделать как коннетабль, уже сделано. Как только завяжется бой, он не увидит ничего дальше чем за две сотни шагов, а его не услышат и за полсотни; отовсюду, где будут рубиться люди, ему будут слать гонцов, которым или удастся добраться до него, или не удастся; и тем, кому удастся, он прокричит приказ, который или будет, или не будет выполнен. Но уже одно то, что сам коннетабль здесь, что можно послать к нему гонца, что он махнет ему рукой, что, надрывая глотку в крике, одобрит те или иные действия,– одно это подбадривает людей... В трудную минуту он, быть может, сумеет принять мудрое решение. Но среди этого стука мечей и человеческих воплей вовсе не он, а воля Божия будет руководить людьми. И раз столь многочисленны французские войска, очевидно, Бог уже выразил свою волю.

А король Иоанн тем временем начинал терять терпение, так как Эсташ де Рибмон все не появлялся. Может быть, его тоже захватили англичане, как вчера захватили графов Жуаньи и Оксерского? Было бы разумнее всего послать еще один отряд лазутчиков. Но король Иоанн не выносил ожидания. Его охватило злобное нетерпение, которое вскипало в его душе всякий раз, когда события не сразу подчинялись его воле, и именно поэтому он терял способность рассуждать здраво. С губ его чуть было не сорвался приказ идти в атаку... ладно, там разберемся... когда наконец-то появился мессир де Рибмон со своими лазутчиками.

– Ну, Эсташ, каковы новости?

– Лучше и нельзя, сир, будь на то воля Божья, вы одержите над врагом блистательную победу!

– А сколько их?

– Сир, мы их видели и прикинули на глазок. По примерному подсчету, у англичан тысячи две рыцарей, тысячи четыре лучников и полторы тысячи ратников.

С высоты белоснежного боевого коня король одарил всех улыбкой победителя. Он оглядел свои двадцать пять тысяч или примерно двадцать пять тысяч воинов, выстроившихся вокруг него.

– А каковы их позиции?

– О сир, они расположились в очень удачном месте, они наверняка смогут выставить против нас всего один отряд, и притом небольшой, но они, видно, хорошо подготовились к бою.

И пошел описывать, как разместили своих людей англичане: по обе стороны идущей вверх дороги, окаймленной густой изгородью и кустарником, за которым они расставили своих лучников. Атаковать их можно только с дороги, где в ряд пройдут всего четыре лошади. Со всех других сторон – виноградники и сосновые рощи, где особенно не поскачешь. Английские рыцари отвели своих лошадей в укрытие и пешие расположились позади лучников, которые образуют как бы частокол. И этих самых лучников не так-то легко будет выбить!

– А что же, мессир Эсташ, вы нам посоветуете?

Все войско стояло, не спуская глаз с собравшихся на совет вокруг короля коннетабля, обоих маршалов и главных военачальников. А также графа Дугласа, не расстававшегося с королем после Бретея. Бывают иной раз гости, которые чересчур дорого обходятся хозяевам. Первым заговорил Уильям Дуглас:

– Мы, шотландцы, сражаясь с англичанами, всегда спешиваемся...

А Рибмон пошел еще дальше, приведя в пример фламандское ополчение. И вот, когда уже пришло время идти в бой, начались рассуждения о тонкостях военного искусства. Рибмон предложил план атаки. И Уильям Дуглас поддержал его. А король пожелал, чтобы все их выслушали, потому что один лишь Рибмон обследовал расположение англичан и потому что Дуглас, гость короля, так хорошо знает англичан.

И вдруг был отдан приказ, подхваченный десятками голосов, повторенный на все лады:

– Спешиться!

Как так спешиться? Стало быть, мы в бой не идем; неужели зря эта великая минута напряжения всех сил, минута, когда каждый в душе своей уже готовился к смерти, минута страха и тоски? По рядам пробежала зыбь разочарования. Да нет, да нет, мы пойдем в бой, только пойдем пешие. В седле останутся лишь триста рыцарей, их поведут сами маршалы, и эти рыцари расчистят проход в рядах английских лучников. И в этот проход тут же устремятся остальные рыцари, дабы схватиться врукопашную с людьми принца Уэльского. Лошадей пусть оставят неподалеку, потому что преследовать неприятеля будем верхами.

Маршалы Одрегем и Клермон уже обходили ряды, чтобы отобрать для атаки триста рыцарей, самых крепких, самых отважных и тех, что вооружены лучше других.

Нельзя сказать, чтобы у маршалов был особенно довольный вид, ибо им даже не предложили высказать свое мнение. Правда, Клермон пытался было что-то сказать и попросил дать время все хорошенько обдумать. Но король его оборвал:

– Мессир Эсташ видел, а мессир Дуглас знает. Так что же нового дадут нам ваши соображения?

План лазутчика и план гостя стал теперь планом короля...

– Почему бы не произвести Рибмона в маршалы, а Дугласа в коннетабли? – ворчал Одрегем.

Всем, кто не назначен идти в головной отряд, спешиться, спешиться!

– Снять шпоры и отрубить рукоятки копий до длины пяти футов.

В рядах рыцарей ропот и смятение. Не для того мы сюда явились. И тогда с какой стати распустили в Шартре пехоту, если рыцарям приходится теперь выполнять ее обязанности? А главное, укорачивать копья, да от этого же у рыцарей сердце разрывалось! Прекрасные ясеневые древки, выбранные с такой любовью и тщанием, их можно держать горизонтально, прижать к тарчу – и в галоп. А теперь им придется шагать в этих тяжеленных железных доспехах, да еще с палками вместо копий. «Не забывайте Креси...» – уговаривали те, кто любой ценой старался оправдать действия короля. «Креси, вечно у вас Креси на языке»,– брюзжали недовольные.

Эти люди, чье сердце всего полчаса назад радостно ширилось от сознания своего высокого рыцарского долга, ворчали сейчас, как простые вилланы, у которых сломалась ось повозки. Но сам король, желая дать своим подданным достойный пример, отослал своего белоснежного скакуна и шагал по траве, притоптывая каблуками без шпор и перебрасывая боевую палицу то из левой руки в правую, то из правой в левую.

Вот среди этого воинства, которое озабоченно рубило древки своих копий секирами, притороченными к ленчику, так вот, среди этого воинства я проскакал на полном галопе, явившись из Пуатье; надо мной развевался стяг Святого престола, а сопровождали меня только мои рыцари и лучшие мои стражники: Гийерми, Кюнак, Эли д’Эмери, Эли де Раймон – словом, те, которые и сейчас тоже сопровождают нас. Они-то все помнят! Рассказывали они вам или нет?..

Я соскакиваю с коня, бросаю поводья Ла Рю, нахлобучиваю сползшую от скачки на спину кардинальскую шапку; Брюне оправляет мою мантию, и я подхожу к королю, скрестив на груди руки в перчатках. И сразу же говорю ему твердо, но уважительно:

– Сир, прошу вас, умоляю вас именем христианской веры отложить начало боя. Обращаюсь к вам по приказанию и по воле нашего Святого отца. Соблаговолите ли вы выслушать меня?

И что же мог сделать король Иоанн, как не ответить мне столь же любезно, потому что его поразило появление в такую минуту столь назойливого посланца церкви:

– Охотно, ваше преосвященство, охотно. Что вам угодно мне сказать?

С минуту я стоял, подняв глаза к небу, как бы моля Всевышнего просветить меня. Нет, я и в самом деле молился, но я также поджидал, когда герцог Афинский, оба маршала, герцог Бурбонский, епископ Шово, в котором я рассчитывал найти единомышленника, Жан де Ланда, Сен-Венан, Танкарвилль и кое-кто еще, в том числе Протоиерей, подойдут поближе. Ибо сейчас уже не время было разговаривать с глазу на глаз или вести беседу за обедом, как в Бретее или Шартре. Я хотел, чтобы меня слышали все, не только один король, но и самые знатные люди Франции, и чтобы они были свидетелями моего демарша.

– Дражайший сир,– начал я,– здесь собрался весь цвет рыцарства французского королевства, им несть числа, и идут они против горстки людей, ибо по отношению к вам англичан всего горстка. Они не могут устоять против вашей силы, и было бы воистину благороднее с вашей стороны отпустить их, не затевая боя, чем рисковать всем этим славным рыцарством и погубить как с той, так и с другой стороны сотни и тысячи добрых христиан. Говорю вам это по повелению нашего Святейшего отца, который поручил мне, как своему нунцию, облекши меня всей полнотою власти, споспешествовать делу мира, ибо таково повеление Божье, ибо по воле Господней должен воцариться мир между христианскими народами. И еще молю вас именем Всевышнего, разрешите мне вновь увидеться с принцем Уэльским, дабы внушить ему, сколь огромная опасность грозит англичанам с вашей стороны, и постараться образумить его.

Если бы он, король Иоанн, мог меня укусить, я думаю, что он не преминул бы это сделать. Но кардинал на поле боя – это все-таки производит впечатление. И герцог Афинский важно склонил голову, а за ним и маршал Клермон и его высочество Бурбон. Я добавил:

– Дражайший сир, нынче воскресенье, день Господень, и вы только что отстояли мессу. Так ли уж вам по душе трудиться во имя смерти в день, посвященный Господу нашему? Дайте же мне хоть возможность переговорить с принцем!

Король Иоанн оглядел своих сеньоров и понял, что он, христианнейший государь, обязан снизойти к моим мольбам. Если произойдет нечто непоправимо роковое, то первым в этом будет виноват он и все усмотрят в случившемся карающую длань Провидения.

– Будь по-вашему,– сказал мне король.– Нам по душе уступить вашей просьбе. Только возвращайтесь не мешкая.

Тут я чуть было не задохнулся от гордыни... да простит мне Господь прегрешение сие... В эту минуту я почувствовал, сколь велико превосходство церковника, князя Господня, над владыками земными. Будь я вместо вашего отца графом Перигорским, разве был бы я облечен такой властью. И я подумал еще, что свершил дело всей жизни моей.

Все в том же сопровождении четырех моих копьеносцев, все так же предшествуемый папским стягом, поскакал я к холму по той самой дороге, что разведал Рибмон, держа путь на небольшой лесок, где расположился лагерем принц Уэльский.

– Принц, добрый сын мой,– начал я, ибо на сей раз я уже не называл его «ваше высочество», дабы дать ему почувствовать всю слабость его,– если бы вы и впрямь могли оценить всю мощь короля Франции, как только что оценил ее я, вы бы охотно пошли на соглашение с ним, чего я и хочу добиться, и постараюсь, если только смогу, примирить вас.– И я рассказал ему, сколь велико французское воинство, которое я видел у городка Нуайе.– Смотрите же, сколько вас и каковы ваши позиции... Неужели вы рассчитываете здесь долго продержаться?

Э-э, нет, долго ему здесь не продержаться, и он сам это отлично понимал. Единственное его преимущество заключалось в удачном выборе позиций на холме, поросшем лесом; его ретраншементы можно было смело назвать чудом военного искусства. Но люди его уже начали страдать от жажды, ибо на пригорке воды не оказалось; ходить за водой надо было к ручью Миоссон, который протекал под холмом, но там стояли французы. Съестных припасов у англичан оставалось лишь на один-единственный день. Под саксонскими усами этого принца-опустошителя уже не сверкала белозубая улыбка! Ежели бы он не сидел в кругу своих рыцарей Чендоса, Грейли, Варвика, Суффолка, не спускавших с принца глаз, он признал бы, пожалуй, что в их положении надеяться не на что, тем паче что и приближенные его думали то же самое. Разве что на чудо... и, быть может, чудо это свершится с моей помощью. Тем не менее он согласился не сразу, не желая поступиться рыцарской честью:

– Но, монсеньор Перигорский, я уже говорил вам в Монбазоне, что я не имею права заключать мирные договоры, не испросив воли отца моего, короля...

– Добрый мой принц, выше воли королей Божья воля. Ни ваш отец король Эдуард, восседающий на престоле в Лондоне, ни Господь, восседающий на небесном престоле, никогда не простят вам, что вы погубили столько хороших, храбрых людей, вверенных под ваше покровительство, хотя вы могли поступить иначе. Согласны ли вы, чтобы я обсудил условия и вы, не поступившись рыцарской своей честью, смогли бы избежать жестокой битвы, исход коей весьма и весьма сомнителен?

Черные доспехи и красная мантия друг против друга. Шлем, увенчанный тремя белыми перьями, казалось, вопрошает мою красную шапку и пересчитывает втихомолку нашитые на ней шелковые кисточки. Наконец шлем утвердительно кивнул.

Проезжая все той же дорогой, где проходил утром Эсташ, я успел, однако, заметить тесные ряды английских лучников за палисадом из кольев, которые они вбили в землю; и вот я вновь стою перед королем Иоанном. Я прервал, очевидно, уже давно начавшийся разговор, и по некоторым обращенным ко мне взглядам я догадался, что не все тут поминали меня добром. Поджарый Протоиерей стоял, переминаясь с ноги на ногу, и насмешливо поглядывал в мою сторону из-под своей монтобанской шляпы.

– Сир, я видел англичан,– начал я.– Вам незачем торопиться, незачем немедленно идти в бой, и вы ровно ничего не потеряете, если отдохнете здесь немного. Ибо с тех позиций, какие они сейчас заняли, им не убежать от вас, не скрыться. Воистину я считаю, что вы могли бы взять их без боя. Посему молю вас, соблаговолите дать им отсрочку до рассвета завтрашнего дня.

Без боя... Я заметил, как при этих словах насупились граф Иоанн Артуа, Дуглас и даже сам Танкарвилль и сердито тряхнули загривками. Им-то как раз и мечталось идти в бой. Но я твердил свое:

– Сир, ежели вам угодно, не делайте никаких уступок вашему врагу, но уступите день сей Господу Богу.

Коннетабль и маршал Клермон поддержали мое предложение об отсрочке...

– Подождем и сначала узнаем, что предложит нам англичанин и что можем потребовать у него мы сами,– ведь мы ничем не рискуем...

Зато маршал Одрегем – о, только лишь потому, что Клермон был одного мнения со мной,– тут же из чистого упрямства начал отстаивать противоположное и проговорил достаточно громко, чтобы слышал я:

– Пришли мы сюда, чтобы воевать или чтобы слушать проповеди?

А Эсташ де Рибмон, коль скоро его план боя был одобрен самим королем и ему не терпелось посмотреть, как все это получится на деле, подбивал всех на немедленные действия.

И вдруг Шово, граф-епископ Шалонский, носивший шлем в форме митры, выкрашенный в лиловый цвет, заволновался и вспылил:

– Разве долг Святой церкви, мессир кардинал, состоит в том, чтобы дать спокойно уйти грабителям и клятвопреступникам... и не покарать их за это?

Тут уж рассердился я:

– А разве долг служителя Святой церкви, мессир епископ, состоит в том, чтобы отказывать Господу в перемирии, коль скоро Он того желает? Соблаговолите выслушать, если вам это еще не известно, что я наделен полномочием лишать права отправлять мессы, а также лишать права на получение всех бенефиций любого священнослужителя, который препятствует моим деяниям в пользу мира. Провидение, мессир, карает гордецов. Так что не лишайте короля чести выказать свое величие, если он того пожелает... Сир, все в ваших руках, вы орудие Божие, с помощью коего Он являет волю Свою.

Комплимент достиг цели. Несколько минут король еще старался увильнуть от прямого ответа, но я продолжал стоять твердо, приправляя речи свои лестью, огромной, как Альпы. Ни один, мол, государь со времен Людовика Святого не давал еще людям столь высокого примера, каковой он может дать сейчас. Весь христианский мир пребудет в восхищении от сего доблестного поступка и отныне будет взывать только к мудрости короля Франции при разрешении любых споров или просить помощи, ибо велика его мощь.

– Велите раскинуть мой шатер,– приказал король пажам.– Будь по-вашему, монсеньор кардинал. Я не двинусь с места до восхода солнца из любви к вам.

– Из любви к Богу, сир, только из любви к Богу!

И я уехал. Шесть раз в течение дня я носился взад и вперед из одного лагеря в другой, склоняя одного принять условия соглашения, а потом мчался обратно и излагал их второму; и всякий раз, проезжая мимо стоявших рядами валлийских лучников, одетых наполовину в белое, наполовину в зеленое одеяние, я думал: а что, если один из них, а то и несколько по недоразумению осыплют меня градом стрел, хорош же я буду?!

Король Иоанн, желая убить время, играл в зернь в своем шатре из алого сукна. Расположившееся вокруг войско ломало себе голову: будет битва или битвы не будет?! И об этом шли отчаянные споры даже при самом короле. Спорили мудрецы, спорили самохвалы, спорили трусы, спорили недовольные... Каждый считал себя вправе высказать свое собственное мнение. Откровенно говоря, король Иоанн и сам еще ничего твердо не решил. Не верю, чтобы он хоть на минуту задумался, помыслив об общем благе. Для него все сводилось к личной его славе, которую он почему-то считал благом народным. После многочисленных неудач и поражений что может больше вознести в глазах людей его королевскую персону? Победа, добытая в бою, или же победа, достигнутая после переговоров? Ибо ни самому королю, ни его советникам даже на миг не приходила мысль о возможном поражении.

А ведь после каждой скачки туда и обратно я привозил предложения, весьма и весьма достойные внимания. После первого моего посещения принц Уэльский согласился отдать всю добычу, захваченную им во время своих набегов, а также и всех пленных, не требуя за них выкупа. После второй моей поездки он принял предложение очистить все завоеванные им земли и замки и считать недействительными все принесенные ему вассальные присяги и все заключенные им союзы. После третьей поездки речь уже пошла о возмещении в золоте не только за все разрушенное им в течение лета, но также и за земли Лангедока, где он бесчинствовал в прошлом году. Таким образом, оба похода принца Уэльского не принесли ему ровно ничего.

Требовал ли король Иоанн большего? А как же! Я добился от принца согласия вывести все свои гарнизоны, расположенные за рубежом Аквитании... Это был успех первостатейной важности... а также добился обязательства никогда в будущем не заключать договоров ни с графом де Фуа – кстати, Феб присоединился к королевскому войску, но я его ни разу не видел, он старался держаться в стороне, подальше от короля,– также ни с кем из родичей короля; другими словами, это прямо означало – с Наваррскими. Принц Уэльский уступал и уступал, уступил даже больше, чем я надеялся. И однако я догадывался: в глубине души он не верит, что дело обойдется без битвы.

Перемирие не запрещает трудиться на войну. Поэтому-то англичане целый день укрепляли свои позиции. Лучники врыли второй ряд заостренных кольев по обеим сторонам дороги, так что получился настоящий защитный палисад. Рубили деревья и клали их поперек дороги, по которой, по их расчетам, двинется неприятель. Граф Суффолк, маршал английского войска, устроил смотр всем воинским частям. Графы Варвик и Солсбери, сир д’Одлей присутствовали при наших переговорах и провожали меня через лагерь, когда я отправлялся обратно.

Солнце уже клонилось к закату, когда я привез королю Иоанну последнее предложение, каковое сам и выдвинул. Принц готов принести клятву и подписать договор, по коему он в течение семи лет не будет вооружаться и не предпримет враждебных действий против французского королевства. Итак, мы были на пороге прочного мира.

– Знаю я этих англичан,– сказал епископ Шово,– клянутся, а потом не держат слова.

На это я возразил, что англичанам будет нелегко отречься от обязательства, данного папскому легату; ведь я сам буду подписывать соглашение.

– Я дам вам ответ на заре,– сказал король.

И я уехал в аббатство Мопертюи, где останавливался на ночлег. Никогда еще в течение одного дня мне не приходилось столько скакать верхом и столько спорить. Как ни был я разбит усталостью, я все же хорошенько помолился от всего сердца. Как только забрезжила заря, меня разбудили. Еще не заиграли первые лучи солнца, когда я вновь очутился перед шатром короля Иоанна. На заре, сказал мне он. Нельзя было быть точнее, чем я. Но вот что меня неприятно поразило: все французское воинство, превращенное в пехоту, было построено в боевом порядке, кроме трехсот всадников, назначенных для штурма, и ждало только сигнала к атаке.

– Монсеньор кардинал,– без лишних слов начал король,– я откажусь от штурма лишь при том условии, если принц Уэльский и сто его рыцарей, которых выберу лично я сам, будут заточены в мою темницу.

– Сир, ваше требование чересчур велико и противоречит чести. А главное, все наши вчерашние переговоры после этого ничего не стоят. Я достаточно близко узнал принца Уэльского и уверен, что он даже выслушать меня не пожелает. Не такой он человек, чтобы сдаться без боя и предать в ваши руки себя и цвет английского рыцарства, хотя бы нынешний день и стал последним его днем. Разве поступили бы вы так, вы или кто-нибудь из ваших рыцарей Звезды, будь вы на его месте?

– Конечно нет!

– В таком случае, сир, по-моему, бессмысленно было мне добиваться таких огромных уступок лишь для того, чтобы их отвергли.

– Монсеньор кардинал, я признателен вам за вашу службу, но солнце уже встало... Соблаговолите удалиться с поля!

А там, за спиной короля, они переглядывались сквозь прорези забрал, и обменивались улыбками, и подмигивали друг другу – епископ Шово, Иоанн Артуа, Дуглас, Эсташ де Рибмон, и даже Одрегем, и, уж конечно, Протоиерей – все, казалось, были счастливы, что провалилась миссия папского легата, коль скоро они наголову разобьют англичан.

С минуту я колебался, так как гнев затуманил мой разум, и чуть было не воспользовался данной мне властью отлучать от церкви. Но зачем? И чему это поможет? Французы все равно пойдут в бой, и я выиграю лишь то, что все воочию убедятся в слабости церкви. Поэтому я сказал только:

– Бог рассудит, сир, кто из вас двоих покажет себя лучшим христианином.

И последний раз я поскакал к рощице. Я был вне себя от ярости. «Да пусть они подыхают, все эти безумцы! – твердил я, погоняя коня.– Господу не придется отделять зерно от плевел, всем им равно гореть в преисподней...»

Добравшись до принца Уэльского, я сказал ему:

– Сын мой, делайте все, что сможете; придется вам принять бой. Я не сумел добиться мирного соглашения с королем Франции...

– Сражаться – таково и наше намерение,– ответил мне принц.– Да поможет нам Бог!

Отсюда я, чувствуя в душе горечь и досаду, отправился прямо в Пуатье. И надо сказать, подходящее время выбрал мой племянник Дюраццо, чтобы обратиться ко мне со словами:

– Прошу вас освободить меня от службы при вас, дядюшка. Я хочу идти сражаться.

– На чьей стороне? – крикнул я.

– Конечно, на французской.

– А по-твоему, их еще недостаточно много?

– Поймите, дядя, что скоро начнется бой и недостойно рыцаря не принять в нем участия. И мессир Эредиа просит вас о том же...

Мне бы отчитать его построже, сказать ему, что он назначен Святым престолом сопровождать меня в моей миссии миротворца и то, что он считает делом чести, может, напротив, обернуться нарушением его прямого долга – я имею в виду участие в бою с той или с другой стороны. Мне бы просто приказать ему остаться... Но я устал, я был озлоблен. И в душе я его отчасти понимал. Мне бы тоже хотелось взять копье и сразить сам не знаю кого, ну, хоть епископа Шово...

И тут я крикнул:

– Идите вы оба к дьяволу! Добром это не кончится!

Вот какие слова, последние слова, я крикнул моему племяннику Роберу. И до сих пор упрекаю себя за это, сурово упрекаю!

Глава VII
Десница божия

Трудно, очень трудно описывать битву, не только когда сам там не был, но даже когда участвовал в ней лично. Особенно если получается такая неразбериха, как в битве при Мопертюи... Мне о ней рассказывали через несколько часов после того, как бой закончился, но рассказывали чуть ли не на двадцать различных ладов, ибо каждый видел ее только своими глазами, и главным для рассказчика было то, что делал именно он. Если послушать, скажем, тех, кого разбили, то произошло это лишь по вине тех, кто дрался с ними рядом, а те, что дрались рядом, утверждали обратное.

Единственное, что не подлежало сомнению,– это то, что после моего отъезда из французского лагеря оба маршала, по обыкновению, сцепились. Коннетабль, герцог Афинский, осведомившись у короля, не угодно ли будет тому выслушать его мнение, начал приблизительно в таких выражениях:

– Сир, ежели вы и впрямь хотите, чтобы англичане сдались на вашу милость, почему бы не подождать, когда у них истощится провиант? Ибо позиция их сильна, но они не смогут долго продержаться, будучи слабы телом. Их окружили со всех сторон, и, если они попытаются выбраться через единственный оставшийся у них проход, через который мы можем на них напасть, мы разобьем их без труда. Раз мы уж прождали один день, почему бы нам не прождать еще один или два, тем паче что с каждым часом наши силы растут, так как подтягиваются отставшие.

И маршал Клермон поддержал его:

– Коннетабль правильно говорит. Подождав немного, мы выиграем все и ничего не проиграем.

Вот тут-то и вспылил маршал Одрегем: откладывать, вечно все откладывать! Надо было еще вчера вечером с ними разделаться!

– А теперь кончится тем, что вы дадите им улизнуть, как то бывало уже не раз. Посмотрите, какая там у них идет возня. Они продвигаются ближе к нам, чтобы закрепиться ниже по склону, и таким образом подготовят себе лазейку для бегства. Можно подумать, Клермон, что вы не горите желанием вступить в бой и что вас смущает близость англичан.

Ссора маршалов, так или иначе, должна была произойти. Но нужно же было выбрать для нее столь неподходящий момент! Не такой человек был Клермон, чтобы снести подобные оскорбления. И он ловко, как при игре, отбил мяч.

– А вы, Одрегем, проявите нынче свою доблесть лишь в том случае, ежели упретесь мордой вашего коня в репицу моего!

Вслед за чем он собрал рыцарей, которых должен был вести на штурм, велел подсадить себя в седло и отдал приказ идти в атаку. Одрегем тотчас же последовал его примеру, и, прежде чем король или коннетабль успели отдать команду, уже начался штурм. Но рыцари устремились на врага не одновременно, как было решено заранее, а раздельно, двумя отдельными отрядами, причем со стороны могло показаться, будто обоим военачальникам не столько важно прорвать вражеские укрепления, сколько держаться подальше друг от друга или же, напротив, преследовать друг друга. Коннетабль, в свою очередь, велел подать ему копье и бросился за маршалами в надежде вернуть их.

Тут уж и король скомандовал всему своему войску идти в атаку. И все рыцари двинулись на неприятеля пешим строем, неуклюже передвигая ноги под грузом пятидесяти, а то и шестидесяти ливров железа, взваленного им на плечи, и медленно поползли по полю к склону холма, по которому взбирались всадники. И пройти-то им надо было всего шагов пятьсот...

А принц Уэльский, заметив сверху, что французы двинулись на них, крикнул:

– Добрые мои сеньоры, нас мало числом, но не страшитесь этого! Ни доблесть, ни победа не даются сами собой тому, кто превосходит другого числом, а приходят они к тому, кому восхочет послать ее Господь. Ежели нас разобьют, никто не посмеет сказать о нас худого, а ежели нынешний день будет к нам благосклонен, нас прославят во всем мире!

Земля у подножия холма уже тряслась от топота множества ног; валлийские лучники, преклонив одно колено, выстроились за палисадом из заостренных кольев. И вот засвистели, запели стрелы...

Первым делом маршал Клермон решил атаковать части Солсбери и кинулся на палисад, надеясь пробить в нем брешь. Но град стрел остановил штурмующих. Оставшиеся в живых рассказывали мне потом, что такой ожесточенной стрельбы они еще никогда не видывали. Лошади, которых пощадили стрелы, напарывались на острые колья, за которыми укрывались валлийские лучники. А за последним палисадом французов поджидали ратники, вооруженные ножами и крючьями – грозным оружием, наподобие трезубца, которым захватывали всадника за кольчугу, а то и прямо за живое мясо и сбрасывали с седла... острием раздвигали у поверженного воина кольчугу в паху или под мышкой, а серповидным ножом раскраивали шлем... Маршала Клермона убили одним из первых, и почти никому из его отряда не удалось вклиниться в английские позиции. Все полегли на той дороге, идти по которой советовал Эсташ де Рибмон.

Вместо того чтобы поспешить на помощь Клермону, Одрегем с умыслом оторвался от него, желая обойти англичан со стороны Миоссона. Но тут он напоролся на войско графа Варвика, лучники которого уготовили ему ту же участь, что ратники Солсбери маршалу Клермону. Вскоре распространилась весть, что Одрегем ранен и взят в плен. А о герцоге Афинском вообще не было ни слуху ни духу. Он просто исчез во время рукопашной схватки. За несколько минут на глазах французов погибли трое их военачальников. Начало, что и говорить, малообнадеживающее. Но убито или отброшено назад было всего три сотни человек, а армия Иоанна насчитывала двадцать пять тысяч, и эти двадцать пять шаг за шагом продвигались вперед. Король взгромоздился на своего боевого коня и наподобие статуи возвышался над этим безбрежным морем доспехов, медленно текшим по дороге.

Но тут французам, как ни странно, преградил путь обратный поток. Уцелевшие после штурма рыцари маршала Клермона, откатываясь от смертоносных палисадов, не смогли сдержать лошадей, да и сами тоже от страха потеряли рассудок и врезались прямо в войско герцога Орлеанского, опрокидывая, как пешек, собственных своих рыцарей, которым и так мучительно давался каждый шаг. О, конечно, они опрокинули не так уж много: человек тридцать – пятьдесят, но те, в свою очередь, падая, увлекали за собой следующих.

Так началась паника среди рыцарей герцога Орлеанского. Первые ряды, стараясь уклониться от напора, беспорядочно теснили задних, а эти задние не знали ни почему передние отступают, ни кто на них напал; и через несколько мгновений около шести тысяч человек обратились в бегство. Им непривычно было биться пешими, разве что на рыцарских потехах, один на один. А здесь, задыхаясь под тяжелыми доспехами, с трудом передвигая ноги, почти ничего не видя из-под спущенных забрал, они вообразили, что уже пришел их конец. И все бросились наутек, хотя враг был еще далеко. Удивительное все-таки дело – французское войско, отступающее под напором своих же французов!

Люди герцога Орлеанского, да и сам герцог, отдали таким образом территорию, на каковую противник вовсе и не покушался. Отступающие укрылись за армией короля, но большинство бежало, если можно было назвать это бегством, прямо к лошадям, которых держали под уздцы их слуги, хотя никто и ничто не гнало этих гордых вояк, кроме страха, а страх они нагнали на себя сами.

Они велели подсадить себя на коней, думая лишь о том, как бы улепетнуть отсюда подобру-поздорову, кое-кто не успел даже как следует усесться в седло и так и скакал, мешком свесившись на один бок. И они исчезли где-то в полях... Скажите, Аршамбо, разве не приходит вам на мысль, что все это десница Божия?.. И одни лишь маловеры, услышав эти слова, посмеют насмешливо улыбнуться.

Теперь выступила армия дофина с криком:

– Монжуа Сен-Дени!

И, не встречая откатывавшихся назад рыцарей, без помех продвигалась вперед. Первые ряды, чуть задохнувшиеся от непривычной ходьбы, уже вышли на дорогу меж двух палисадов, столь пагубную для маршала Клермона, то и дело натыкаясь на павших воинов и убитых лошадей. Их встретил тот же град стрел, выпущенных из-за палисада. Раздался стук скрещиваемых мечей, крики ярости и боли. Проход был слишком узок; лишь малая часть рыцарей вступила в бой с неприятелем; задние наседали на передних, но не могли стронуться с места. Жан де Ланда, Вудене, сир Гишар, выполняя королевский приказ, держались поближе к дофину, чем только мешали ему действовать и командовать людьми, как, впрочем, и его младшим братьям, Пуатье и Берийскому. Да кроме того, в прорези забрала пеший видит перед собой лишь сотню кирас и не может объять взглядом все поле боя. С трудом дофин разглядел только где-то впереди свое знамя, которое нес рыцарь Тристан де Меньеле. Когда же рыцари графа Варвика, те самые, что захватили в плен маршала Одрегема, обрушились на фланг дофинова войска, было уже поздно перестраиваться и переходить в атаку.

И верх незадачи! Те самые англичане, что так охотно рубились пешими и прославились именно этим, увидев, что враг решил штурмовать их тоже в пешем строю, тут же вскочили на коней. И хотя число их было невелико, они смяли боевой порядок армии дофина, посеяв панику среди его людей, даже большую, чем среди людей герцога Орлеанского, которая, в сущности, началась сама собой без вмешательства англичан.

– Поберегитесь, поберегитесь! – со всех концов кричали троим сыновьям короля Иоанна.

Рыцари Варвика устремились вперед, желая захватить знамя дофина; дофин выронил из рук свое укороченное копьецо и, так как его жали со всех сторон свои, лишь с трудом выхватил меч.

Не знаю уж, кто именно, Вудене или, возможно, Гишар, потянул принца за руку и прокричал ему в самое ухо:

– Следуйте за нами, вы обязаны отойти, ваше высочество!

Но не так-то легко было последовать этому совету. Дофин видел, как бедняга Тристан де Меньеле рухнул наземь, кровь хлестала из-под его латного нашейника, как из треснувшего горшка, на знамя с ткаными гербами Нормандии и Дофине. И боюсь, что именно это зрелище повергло дофина в бегство. Ланда с Вудене проложили ему путь среди его собственных рядов. Оба его брата, которых торопил Сен-Венан, последовали за ним.

Нечего порицать дофина за то, что он выбрался из этого ада, и можно лишь похвалить тех, кто ему помог в этом. Ведь им поручили охранять и сопровождать его. Не могли же они, в самом деле, допустить, чтобы сыновья короля французского, и особенно старший сын, попали в руки неприятеля. Все это весьма похвально.

Похвально и то, что дофин добрался до лошадей, или же ему подвели лошадь, и что помогли ему, равно как и его боевым соратникам, сесть в седло, раз их потеснила английская конница.

Но то, что дофин, даже не оглянувшись назад, понесся на полном галопе, покинув поле брани, как за минуту до того его дядя герцог Орлеанский,– вот это уж трудно будет впоследствии изобразить как поступок, не роняющий рыцарской чести. Для рыцарей Звезды нынешний день был явно неблагоприятным.

Сен-Венан, старый и преданный слуга короны, будет впоследствии утверждать, что это, мол, он решил удалить дофина с поля боя, увидев, что дела французов плохи, что наследник трона был поручен его заботам и что он любой ценой обязан был сохранить ему жизнь, что ему пришлось настаивать, даже приказать дофину удалиться; и будет он доказывать это даже самому дофину... славный Сен-Венан! У других языки, увы, оказались длиннее.

Люди дофина, видя, что тот удрал с поля боя, недолго думая, тоже разбежались и тоже вскочили на коней, крича, что отступает все войско.

Дофин проскакал больше лье. Тут Вудене, Ланда и Гишар, решив, что он уже в безопасности, объявили ему о своем намерении снова вернуться на поле боя. Дофин промолчал. Да и что мог он им сказать?

– Вы идете выполнять свой долг, а я, я остаюсь в стороне. Что же, примите мои поздравления, добрые пожелания.

Сен-Венан тоже пожелал вернуться на поле сражения. Но кому-то следовало остаться при дофине, и его заставили, как самого старшего и мудрого, не покидать наследника престола. Итак, Сен-Венан с небольшим эскортом, который, впрочем, рос с каждой минутой, так как к нему все время присоединялись обезумевшие от страха беглецы, проводил дофина и запер его в хорошо укрепленном замке Шовиньи. И здесь, как рассказывают люди, дофин с трудом стащил перчатку: так сильно отекла его полиловевшая рука. И многие видели, как он заплакал.

Глава VIII
В бой идет король

Стало быть, осталось лишь войско короля... Брюне, подлей нам еще немножко мозельского... Кто, кто? Протоиерей?.. Ах, тот, из Велина? Мы увидим его завтра, нет, это будет, пожалуй, рановато. Мы пробудем здесь три дня, потому что с этой погодой – ведь стоит настоящая весна – мы и так едем быстрее, чем предполагали. Смотрите-ка, декабрь на дворе, а наливаются почки...

Да, король Иоанн остался на поле Мопертюи... Мопертюи... как это я раньше не заметил... Если часто и бездумно повторять имена собственные, как-то не чувствуешь их смысла. Мопертюи – потери... Надо было бы поостеречься и не ввязываться в бой, раз само название поля звучит столь зловеще.

Сначала король увидел, как беспорядочно отступали рыцари его брата Орлеанского, даже не вступив в схватку с неприятелем. Потом видел, как бежали разгромленные англичанами войска его старшего сына, хотя бой только-только начался. Безусловно, он был раздосадован, но решил, что ничто еще не потеряно. Его собственная армия превосходила численностью всех англичан, вместе взятых.

Будь он более искушенным полководцем, он, безусловно, понял бы все размеры опасности и тут же изменил бы свой план атаки. Но король Иоанн мешкал и мешкал и тем самым дал врагу возможность повторить против него тот самый маневр, который им так блестяще удался. Они обрушились на королевское войско, держа копья наперевес, и прорвали его ряды.

Бедный, бедный Иоанн II! Его отец, король Филипп, был разбит при Креси лишь потому, что бросил свою конницу против английской пехоты, а он, Иоанн, потерпел поражение при Пуатье лишь потому, что поступил наоборот.

«Ну что можно поделать, когда перед тобой бесчестный враг, который всякий раз выбирает иной род оружия, чем ты, и ведет бой по-иному?» Вот что он мне говорил потом, когда мы с ним вновь увиделись. Он повел на неприятеля пехоту, и англичане, будь они благородными людьми, обязаны были поступить точно так же. О, тут наш Иоанн не исключение! Сколько государей сваливают свое поражение на противника, который не пожелал-де соблюдать правил навязанной ему игры!

И он сказал мне еще, что великий гнев, охвативший его при виде коварства англичан, удесятерил его мощь. Он не чувствовал даже тяжести доспехов. Его железная палица переломилась надвое, та самая палица, которая сразила десятки неприятельских солдат. Впрочем, он предпочитал именно оглушать людей, а не перерубать их пополам. Но коль скоро у него осталась лишь обоюдоострая боевая секира, он размахивал ею, крутил над головой, обрушивая на врага. Казалось, какой-то обезумевший дровосек крушит стальной лес. Никогда еще люди не видели столь лютого бойца. Он ничего не чувствовал: ни усталости, ни страха, одну лишь ярость, ослеплявшую его сильнее, нежели кровь, которая текла из рассеченной левой брови.

А ведь только что он был так уверен в победе; она была, что называется, в его руках! И вдруг все разом рухнуло. Из-за чего, из-за кого? Из-за Клермона, из-за Одрегема – из-за обоих его непокорных маршалов, бросившихся в бой слишком рано, из-за этого старого осла коннетабля! Да пусть сдохнут все подряд! Тут он мог быть спокоен, наш добрый король: хоть это его желание сбылось. Герцог Афинский тоже был мертв, его тело вскоре обнаружат под кустом, пронзенное копьем и затоптанное конскими копытами. Маршал Клермон был мертв, в него впилось столько стрел, что труп его напоминал распущенный павлиний хвост. Одрегема, у которого была рассечена ляжка, взяли в плен.

Ярость и гнев. Все было потеряно, но король Иоанн думал лишь об одном – убивать, убивать, убивать всех, кто попадется под руку! А потом – будь что будет, пусть разорвется сердце и наступит смерть! Его голубой плащ с вышитыми на нем лилиями Франции превратился в лохмотья. Он видел, как упала его орифламма, которую храбрый Жоффруа де Шарни крепко прижимал к груди; на него напало пятеро англичан; какой-то валлийский лучник или ирландский виллан, вооруженный плохоньким ножом, каким орудуют мясники, уволок с собой священное знамя Франции.

Король скликал своих:

– Ко мне, Артуа! Ко мне, Бурбон!

Ведь только-только они были рядом. Конечно, были! Но сейчас сын графа Робера, наветчик, погубивший короля Наварры, гигант, дурачок... «мой кузен Иоанн, мой кузен Иоанн...» был захвачен англичанами, и брат его Карл Артуа тоже, и отец супруги дофина, его высочество Бурбон тоже.

— Ко мне, Реньо! Ко мне, епископ! Молись, пусть услышит тебя Господь!

Но если Реньо Шово и беседовал сейчас с Господом Богом, то беседовал лицом к лицу: труп епископа Шалонского лежал где-то неподалеку, и под железной его митрой навеки закрылись глаза. Никто не отозвался на зов короля, и лишь один голос, ломающийся мальчишеский голос, крикнул:

– Берегитесь, отец, берегитесь! Опасность справа, поберегитесь!

И только на миг вспыхнула в душе короля надежда, когда он увидел, что Ланда, Вудене и Гишар вновь появились на поле битвы и все трое верхом на конях. Значит, беглецы спохватились? А за ними вот-вот прискачут на полном галопе ему на подмогу войска принца!

– Где мои сыновья?

– В надежном месте, сир!

Ланда и Вудене бросились в атаку. Одни. Позже король узнал, что оба пали, были убиты, ибо, спасши принцев, они вернулись на поле брани, дабы никто не посмел обозвать их трусами. Один только сын, младший, любимец отца, остался при короле и все кричал ему:

– Слева, отец, берегитесь! Отец, отец, берегитесь, теперь опасность справа!

Но этот сын, скажем прямо, скорее мешал королю, чем помогал. Меч был слишком тяжел для ребячьих рук, чтобы служить грозным оружием, и иной раз королю Иоанну приходилось отстранять своей секирой этот бесполезный меч, чтобы отбиваться от нападающих. Но хоть один он не сбежал, его маленький Филипп!

Вдруг король Иоанн увидел, что его окружили человек двадцать ратников таким плотным кольцом, что ни один не мог даже взмахнуть копьем. И услышал крик:

– Это король, это король! Хватай короля!

И в этом страшном кольце хоть бы одна французская кольчуга! На тарчах и щитах гербы не Франции, а только английские или гасконские.

– Сдавайтесь, сдавайтесь, не то вам конец! – вопили они.

Но обезумевший король ничего не слышал и продолжал махать секирой. Узнав его, англичане чуть отступили: черт возьми, да они намерены взять его живьем! А он рассекал воздух справа, слева, особенно же справа, потому что левая бровь кровоточила и кровь застилала глаз.

– Отец, берегитесь!..

Вдруг король почувствовал удар в плечо. Тут какой-то огромный рыцарь протиснулся сквозь толпу, раздвинул своим грузным корпусом стальную стену, работая налокотниками, и вырос перед королем, который уже задыхался, рубя секирой воздух. Нет-нет, какой же это Иоанн Артуа? Я же вам сказал, что его взяли в плен. Звучным голосом рыцарь крикнул по-французски:

– Сир, сир, сдавайтесь!

Тогда король Иоанн перестал крушить пустоту, оглядел людей, державших его в кольце, и ответил рыцарю:

– Кому я сдаюсь, кому? Где мой кузен принц Уэльский? Я с ним буду разговаривать!

– Сир, его здесь нет, но сдайтесь мне, и я провожу вас прямо к нему,– ответил гигант.

– А кто вы такой?

– Я Дени де Морбек, рыцарь, но вот уже пять лет я живу в английском королевстве, раз не могу жить в вашем.

Морбек, осужденный за человекоубийство и за то, что пошел войной на соседей, был братом того самого Жана де Морбека, который так хлопотал за наваррцев, принимая деятельное участие в подготовке соглашения между Филиппом д’Эвре и Эдуардом III. Ox, судьба, она любит перемешать карты и подбросить перцу в месиво бедствий, дабы стало оно еще горше.

– Сдаюсь вам,– сказал король.

И он бросил свою боевую секиру на траву, снял свою латную рукавицу и вручил ее гиганту рыцарю. Потом, на мгновение застыв на месте, с залитым кровью глазом, он покорно подставил голову под рухнувший на него позор поражения.

Но вот уже снова вокруг него поднялся шум, его толкали, тащили куда-то, жали; на него навалились, так что он чуть не задохнулся, грубо трясли. Двадцать молодчиков кричали хором:

– Я его схватил! Нет я, это я его схватил!

И, заглушая остальных, орал какой-то гасконец:

– Он мой! Я первый на него напал. А вы, Морбек, явились, когда дело уже было сделано!

На что Морбек отвечал:

– Чего это вы вопите, Труа? Ведь он сдался мне, а не вам.

И все потому, что взять в плен короля Франции – это выгодно, ох как выгодно: тебе и почет, тебе и деньги! И каждый старался уцепиться за короля, доказывая тем свое на него право. Бертран де Труа схватил его за руку, кто-то схватил за шиворот, так что король в тяжелых доспехах рухнул на землю. Они его чуть было на куски не разорвали.

– Сеньоры, сеньоры! – кричал король.– Соблаговолите отвести меня со всей учтивостью, а также и моего сына к принцу, моему кузену. И не деритесь из-за того, кто взял меня в плен. Я достаточно могуществен, чтобы озолотить всех вас...

Но они не слушали его. Они по-прежнему вопили:

– Это я его схватил! Нет, он мой!

И они, эти рыцари, эти спесивые горлопаны, затеяли между собой драку, угрожающе нацелив на соперника железные свои когти,– грызлись между собой за короля, как псы грызутся за кость.

А теперь посмотрим, что поделывает принц Уэльский. Добрый его военачальник Джек Чендос прискакал к нему, и оба стояли на пригорке, откуда открывалось почти все поле боя. Их кони с окровавленными ноздрями были все в пене, и с удил стекали струйки слюны. Они и сами еле переводили дух. «Мы слышали, и я, и он, как оба мы жадно заглатывали воздух...» – рассказывал мне потом Чендос. По лицу принца бежал пот, и стальная сетка, прикрепленная к шлему и закрывавшая лицо и плечи, мерно вздымалась при каждом вздохе.

Перед ними, куда ни кинь взгляд, повсюду развороченные палисады, примятые кусты, вытоптанные виноградники. Повсюду тела убитых людей и лошадиные трупы. Там никак не желающая издыхать лошадь била в воздухе копытами, здесь полз по земле воин в доспехах. А чуть дальше трое оруженосцев несут к подножию дерева умирающего рыцаря. И повсюду валлийские лучники и ирландские ратники обшаривали трупы. Издалека еще доносился порой звон мечей: там еще шел бой. Английские рыцари спустились в долину и окружили кольцом остатки французского войска, пытавшегося прорваться.

Первым заговорил Чендос:

– Благодарение Богу, нынешний день – ваш день, ваше высочество!

– Верно, по воле Божьей, это так. Мы взяли верх! – ответил ему принц.

И Чендос продолжал:

– По-моему, лучше остаться вам здесь и разместить ваше личное войско возле вон того кустарника, на вершине холма. Тогда к вам стекутся все ваши люди, рассыпавшиеся по долине. Да и вам там будет прохладнее, потому что смотрите, как вы разгорячились. А преследовать нам больше некого.

– Таково и мое мнение,– подтвердил принц.

И пока стяг с вышитыми на нем львами и лилиями водружали в кустах и трубили, трубили трубачи, играя сбор, принц Эдуард снял свой шлем, тряхнул белокурыми кудрями, утер мокрые усы.

Ну и денек! Признаем же, что принц не щадил нынче живота своего, скакал без устали по дороге, чтобы его видело все его войско; подбадривал своих лучников, увещевал своих рыцарей, решал, куда послать подкрепления... Ну конечно, в основном-то решали его маршалы Варвик и Суффолк, но принц всегда был рядом и успевал бросить им из седла: «Хорошо, хорошо, вы действуете правильно...» Откровенно говоря, он лично принял лишь одно решение, зато самое важное, и благодаря этому решению слава сегодняшнего дня по праву принадлежала ему. Когда он увидел, что войско герцога Орлеанского отходит в беспорядке, под напором собственной же отступающей конницы, он тут же велел посадить в седло своих людей, чтобы уже самому проделать тот же маневр, когда подойдут войска герцога Нормандского. Сам он бросался в схватку раз десять. Людям казалось, будто он воистину вездесущ. И каждый, подъезжая после боя к принцу, повторял ему это:

– Ныне ваш день, день вашей славы... Эту великую дату сохранит память людская. Ныне ваш день, вы свершили чудо!

Дворяне из его личной охраны и придворная челядь торопились разбить ему шатер, и они подогнали повозку, укрытую в надежном месте, где было приготовлено все для трапезы: сиденья, столы, куверты, вина.

А принц все не мог решиться сойти с коня, словно победа еще не была одержана.

– Где же король Франции? – вопрошал он своих оруженосцев.– Видел его кто-нибудь или нет?

Он был словно во хмелю после ратных трудов. И гонял коня по всему пригорку, готовый вступить в решающую, последнюю схватку.

И вдруг он заметил среди вересковых зарослей неподвижно лежащего воина в кирасе. Рыцарь был мертв; все оруженосцы покинули его, кроме одного, раненого старика слуги, забившегося в густой кустарник. А рядом с рыцарем лежало его знамя: на пурпуровом поле гербы Франции. Принц приказал снять с убитого шлем. Да-да, Аршамбо... вы угадали, это был мой племянник. Это был Робер Дюраццо.

Я не стыжусь этих слез... Конечно, повинуясь лишь голосу собственной чести, он совершил то, что честь церкви, да и моя тоже, должны были бы ему запретить. Но я его понимаю. И к тому же он был храбрец... И не проходит дня, чтобы я не молил Господа отпустить ему это невольное прегрешение.

Принц приказал своим оруженосцам: «Положите рыцаря на щит, отнесите его в Пуатье, передайте от моего имени тело его кардиналу Перигорскому и передайте также ему мой поклон!»

Вот как я узнал, да-да, что англичане одержали победу. И подумать только, еще нынче утром принц Уэльский готов был подписать мирное соглашение, отдать всю свою военную добычу и в течение семи лет не поднимать против Франции оружия! Когда мы с ним на следующий день увиделись в Пуатье, он не преминул меня за это упрекнуть, да еще как упрекнуть. Он выложил все начистоту. Что я, мол, хотел сыграть на руку французам, что я обманул его, преувеличив их силу, что я, мол, бросил на чашу весов авторитет Святой церкви, лишь бы склонить его к перемирию. На что я мог ответить ему лишь одно: «Мой добрый принц, из любви к Богу вы истощили все средства, дабы сохранить мир. И воля Божья свершилась!» Вот что я ему сказал.

Но тут на пригорке появились Варвик с Суффолком, а с ними и лорд Гобхэм.

– Известно вам что-нибудь о короле Иоанне? – спросил их принц.

– Нет, во всяком случае, мы ничего не видели, но мы почти уверены, что он либо погиб, либо взят в плен, так как при королевском войске его нет.

Тут принц обратился к ним:

– Прошу вас, поезжайте не мешкая и обскачите поле боя. Я хочу знать всю правду. Найдите мне короля Иоанна!

Англичане разбрелись, рассыпались чуть ли не на два лье в окружности; тут шла охота за каждым человеком, его преследовали с обнаженными мечами, которые изредка со стуком скрещивались. Теперь, когда день оказался победным днем, каждый преследовал врага ради личной своей выгоды. Еще бы! Все, во что облачен захваченный рыцарь, принадлежит его победителю: и оружие, и доспехи, и драгоценности. А ведь бароны короля Иоанна любили щегольнуть золотом. Многие надевали даже золотые пояса. И это не говоря уже о выкупе, о сумме коего будет еще вестись долгая торговля, и в конце концов сумму назначат в соответствии с положением и рангом пленника. Французы народ чванливый, и пускай поэтому сами определяют, сколько за них следует уплатить. Так что можно смело положиться на их тщеславие. Стало быть, каждому свое везение! Те, кому посчастливилось схватить такого, как Иоанн Артуа, или граф Вандомский, или граф Танкарвилль, с полным основанием мечтали о постройке нового замка. Те, которые взяли в плен какого-нибудь незначительного дворянина, имеющего право распускать знамя, или просто пажа накануне посвящения в рыцари, смогут только обновить у себя в зале обстановку или подарить своей даме несколько платьев. И кроме того, принц за беззаветную отвагу в бою наградит смельчака.

– Наши люди гнали разбитых до самых ворот Пуатье,– объявил Жан де Грайи из Бюша.

Один из его рыцарей, вернувшись из-под стен Пуатье с богатой добычей – он раздел всего лишь четырех французов просто потому, что больше не мог с собой увезти,– рассказал, что там скопилось множество людей, ибо жители Пуатье наглухо заперли ворота, и перед ними прямо на дороге шло жестокое побоище. А теперь французы сдаются в плен, еще только завидев издали англичанина. Самые обычные лучники и те взяли в плен по пять, по шесть человек. Никогда еще никто не слыхивал о таком разгроме.

– Король Иоанн тоже там? – спросил принц.

– Разумеется, нет, мне бы доложили.

И тут у подножия холма показались Варвик с Гобхэмом; они шли пешком, ведя под уздцы своих коней, стараясь угомонить сопровождавших их людей – человек двадцать рыцарей и оруженосцев. А они, эти двадцать, размахивая руками, стараясь, видимо, воспроизвести в лицах недавнюю схватку, орали, перебивали друг друга по-английски, по-французски, по-гасконски. Перед ними шагал, еле волоча ноги, спотыкаясь на каждом шагу, смертельно усталый человек и голой рукой держал за латную рукавицу ребенка в полных боевых доспехах. Отец и сын шли бок о бок, и на груди у каждого красовались лилии на превратившихся в лохмотья шелковых плащах.

– Назад, не смейте приближаться к королю, ежели это ему не требуется! – кричал Варвик спорщикам.

И тут только Эдуард Уэльский, принц Аквитанский, герцог Корнуэльский понял, осознал, объял всю необъятность своей победы: король, король Иоанн, владыка самого крупного и самого могущественного королевства во всей Европе... Мужчина и ребенок медленно приближались к нему... Ах, этот миг, коему суждено навеки запечатлеться в памяти людской!.. Принцу почудилось, будто весь мир смотрит сейчас на него.

Он сделал знак своим дворянам, чтобы те помогли ему сойти с коня. Тут только почувствовал он, как одеревенели поясница и ляжки.

Он стал у входа в свой шатер. Катившееся к западу солнце пронзало всю рощицу золотом своих лучей. Они, все эти люди, были бы от души удивлены, если бы им сказали, что час вечерни уже прошел.

Эдуард протянул обе руки, как бы желая схватить дар, который подносили ему Варвик и Гобхэм, дар самого Провидения. Король Франции, хоть и согбенный грузом переменчивой судьбы, был ростом выше принца. Он ответил своему победителю тем же жестом. И обе его руки, одна голая, вторая в латной рукавице, протянулись к принцу. Так они и простояли с секунду, не обменявшись крепким рукопожатием, а только приложив ладонь к ладони. И тут Эдуард чуть было не растрогал до слез всех своих рыцарей. Он был сын короля, а его пленником был сам король, короновавшийся в Реймсе. Тогда, по-прежнему не выпуская рук Иоанна, Эдуард низко склонил голову и даже сделал вид, что хочет преклонить одно колено. Почет незадачливой доблести... Все, что возвеличивает того, кто побежден нами, возвеличивает и нашу победу. И у этих закаленных в бою людей перехватило дыхание.

– Присядьте, сир, мой кузен,– сказал Эдуард, приглашая короля Иоанна войти в его шатер.– Разрешите мне подать вам вина и пряностей. И не взыщите, что ужин будет более чем скромный. Сейчас мы сядем за стол.

Ибо слуги суетились на пригорке, натягивая навес. Придворная челядь принца прекрасно знала свои обязанности. А у поваров всегда припасены про запас паштеты и мясо. Если чего не хватит, пошарим в кладовых у монахов Мопертюи. Принц сказал еще:

– Ваши родичи и бароны будут счастливы присоединиться к вам. Сейчас велю их кликнуть. И разрешите перевязать вашу рану на лбу, свидетельство великой вашей отваги.

Глава IX
Ужин у принца

Я рассказываю вам обо всем этом и невольно думаю о судьбах народов, обо всем, что еще может произойти... о том, что сулит нам неслыханные перемены, великий поворот в делах государственных... и рассказываю именно в Вердене... Почему? Да потому, что то, что можно сейчас именовать французским государством, началось с договора, подписанного вот тут, после битвы при Фонтенуа... в то время говорили Фонтанетум... Вы сами отлично знаете, откуда мы пошли... с договора между тремя сыновьями Людовика Благочестивого. Доля, доставшаяся Карлу Лысому, была выкроена весьма скудно, притом никто не заботился о том, какие земли отходят новому королю. Альпы, Рейн должны были стать естественными рубежами Франции, и то, что Верден и Мец отошли к Империи, лишено здравого смысла. А что готовит Франции завтрашний день? Как будут ее перекраивать? Быть может, никакой Франции вообще не будет лет через десять – двадцать? – многие уже серьезно задают себе этот вопрос. На их глазах англичане отхватили огромный кусок, другой кусок – наваррцы, он тянется от моря до моря вместе с Лангедоком, и королевство Арльское снова попало в ленную зависимость Империи, да еще Бургундия к тому же... Каждому лестно урвать кусок от того, что слабо.

Ежели вы хотите знать мое мнение, то я в это не верю, ибо церковь, пока я жив и живы люди, думающие так же, как и я, ни за что на свете не разрешит подобного четвертования. И к тому же в народе еще свежа память о Франции как о единой и великой державе. Французы скоро поймут, что они ничто, если распадется королевство, если они не объединятся в единое государство. Но придется не раз преодолевать тяжелый и опасный брод. Быть может, вам самому еще предстоит не раз ломать голову над мучительным выбором. И всегда, Аршамбо, выбирайте королевство, даже если правит им дурной король... ибо короли смертны, или их можно низложить, или могут они попасть в плен, а государство остается.

Величие Франции, оно проявилось в вечер битвы при Пуатье, хотя бы в том уважении, которое победитель, еще не опомнившийся после негаданного поворота судьбы и почти не веря в свою удачу, выказывал в отношении побежденного. Странное это было застолье, сразу же после битвы в самой гуще леса Пуату, среди красных суконных полотнищ шатра. На почетном месте, ярко освещенные огоньками свечей, восседали король Франции, сын его Филипп, его высочество Жак Бурбон, ставший уже герцогом, ибо отец его пал во время боя; граф Иоанн Артуа, графы Танкарвилль, д’Этамп, де Даммартэн, а также сиры де Жуанвиль и де Партэне, перед которыми поставили серебряные приборы; а за соседними столами, между английскими и гасконскими рыцарями, расселась французская знать, самые могущественные и богатые пленники.

Принц Уэльский делал вид, что привстает с места, самолично угощая короля Франции, и то и дело подливал ему вина.

– Кушайте, дорогой сир, прошу вас. Не жалейте о том, что произошло. Ибо, ежели Бог не выполнил вашего желания, ежели дело худо обернулось для вас, вы завоевали нынче высокую славу храбреца, и высокие ваши деяния превзошли все, что было великого до сей поры. Нет сомнения, что его величество, мой отец, выкажет вам полагающийся по вашему сану почет и договорится с вами на столь разумных условиях, что вы станете добрыми друзьями. Ведь и впрямь каждый здесь отдает должное вашему мужеству, ибо мужеством вы превзошли всех.

Тон беседы был задан. Король Иоанн свободно вздохнул. Сверкая правым ярко-голубым глазом, потому что левый закрывала повязка, обхватывающая низкий его лоб, он отвечал на любезные речи хозяина. Король-рыцарь – вот каким важно было ему показать себя в час поражения. Голоса за соседними столами становились громче. После ожесточенных ударов копий или секир сеньоры двух враждующих лагерей старались превзойти один другого в преувеличенных похвалах.

Вслух обсуждались все перипетии боя. Без устали возносили хвалы отваге юного принца Филиппа, а он, отяжелев от еды, после столь многотрудного дня сонно покачивался на сиденье и уже задремывал.

Тут начали подводить счеты. Кроме знатных вельмож, герцогов, графов и виконтов, коих насчитывалось двадцать, теперь уже можно было с уверенностью сказать, что среди пленников находится более шестидесяти баронов и дворян, имеющих право распускать свое знамя; а простых рыцарей, оруженосцев и пажей, ждущих посвящения в рыцари, и не счесть. Одно верно – взято в плен более двух тысяч человек; точное их количество узнаем лишь завтра...

А погибшие? Надо считать, что столько же. Принц приказал, чтобы тела тех, которых успели подобрать, были бы на рассвете отнесены во францисканский монастырь Пуатье и чтобы во главе несли тела герцога Афинского, герцога Бурбонского, графа-епископа Шалонского, дабы предать их земле со всей подобающей им пышностью и церемониями. Ну и процессия! Никогда еще святая обитель не видела столько знатных людей и никогда еще всего за один только день не собрала столько богатств. Какая удача выпадет на долю францисканцев, служащих мессу, какие дары! И столько же на долю доминиканцев!

Я вам уже говорил: пришлось разобрать неф и крытые внутренние галереи в обоих монастырях, дабы и на верхнем, и на нижнем этажах захоронить прах всех этих Жоффруа де Шарни, Рошешуаров, Эсташ де Рибмонов, Данс де Мелонов, Жан де Монморийонов, Сегэнов де Клу, Лафайетов, Ларошдрагонов, Ларошфуко, Ларош Пьер до Бра, Оливье де Сен-Жоржей, Эмберов де Сен-Сатурненов... Я мог бы вам еще человек двадцать назвать.

– А никто не знает, что с Протоиереем? – спросил король.

Раненого Протоиерея взял в плен какой-то английский рыцарь. Какой выкуп положить за этого Протоиерея? Есть ли у него большой замок, земельные угодья? Без всякого стыда задавал эти вопросы победитель Протоиерея. Нет! У него в Велине маленький замок. Но раз король вспомнил о нем, значит, цена ему будет выше.

– Я его выкуплю,– заявил Иоанн II, не зная еще, во сколько он сам обойдется Франции, но уже с прежними замашками государя, не ведающего счет деньгам.

На что принц Эдуард ответил:

– Из любви к вам, сир, кузен мой, я сам выкуплю Протоиерея и, если вы того желаете, верну ему свободу.

Шум голосов становился все громче. Вино и мясо ударили в головы этим уставшим людям, у которых с утра ни крошки не было во рту и которые поэтому жадно навалились на еду. Сборище это напоминало одновременно и ужин при дворе после многочасового турнира, и сборище ярмарочных барышников.

Морбек и Бертран де Труа все еще спорили, кто из них первый пленил короля:

– Я, говорят же вам, я!

– А вот и нет, я уже схватил его, а вы меня оттолкнули...

– А кому он вручил свою латную рукавицу?

Кто бы ни взял в плен короля, все равно выкуп, и выкуп, понятно, огромный, достанется не этим сеньорам, а королю Англии. Пленный король – добыча короля. А если те двое и продолжали спорить, то лишь ради того, чтобы заручиться пенсионом, который король Эдуард не преминет назначить победителю. Так что оба уже подумывали: не выгоднее ли было бы, конечно если не говорить о чести, захватить в плен какого-нибудь барона побогаче и мирно поделить между собой добычу? Ибо дележка уже началась: делили между собой ризы пленного разом два-три рыцаря. И обмен уже начался: «Отдайте мне сира де Ла Тур, я его хорошо знаю, он родственник доброй моей супруги. А я вам уступлю Мовине, которого взял в плен. Вы на этом только выиграете – он сенешаль Турени...»

И тут король Иоанн вдруг прихлопнул ладонью по столешнице:

– Мои сиры, добрые мои сеньоры, я слышу все, что вы говорите между собой и что говорят те, которые пленили нас в честном рыцарском бою. Господь пожелал, чтобы мы были разбиты, но вы сами видите, с каким уважением принимают нас здесь. Поэтому мы не должны забывать о рыцарстве. Пусть ни один из вас не подумает бежать или нарушить данное слово, ибо я выставлю такого на общий позор.

Со стороны могло показаться, что он, этот незадачливый воин, распоряжается здесь как хозяин и наказывает своим баронам свято соблюдать все условия честного пленения.

Принц Уэльский, подлив королю сент-эмильонского вина, поблагодарил его за эти слова. А Иоанну II положительно нравился этот любезный молодой человек, такой внимательный, с такими прекрасными манерами. Королю Иоанну даже захотелось, чтобы собственные его сыновья походили на английского престолонаследника! И, не удержавшись, что, впрочем, было вполне естественно после обильных возлияний и целодневной усталости, он спросил:

– А вы не знали Карла Испанского?

– Нет, дорогой сир, я только сражался с ним на море...

Он был действительно человек учтивый, этот принц, и не добавил: «Я тогда его разбил».

– Карл был моим лучшим другом, и вы напоминаете мне его и лицом и статью.– И вдруг в голосе его зазвучали злобные нотки.– Только не просите меня, чтобы я освободил моего зятя Наваррского. Никогда я этого не сделаю, пусть меня даже лишат жизни.

Тогда, на поле боя, перед своим пленением король Иоанн был действительно велик, пусть всего на несколько коротких мгновений. Велик величием предельного бедствия. И вот он уже стал таким, каким был всегда: преувеличенное мнение о самом себе и соответственно этому царственные манеры и тон, отсутствие здравого смысла, пустяковые заботы, постыдные страсти, нелепые побуждения и упорная ненависть.

В какой-то мере пленение, пленение в золоченой клетке, ему было даже по душе, разумеется, пленение по королевскому рангу. Пути этого лжепобедительного владыки сошлись с путями его судьбы, а судьба уготовила ему одни поражения. Кончились, пусть даже на время, все докуки правления, борьба против враждующих сил, раздиравших его королевство; не нужно томиться от скуки, отдавая приказы, которые все равно никто не исполняет. Теперь он в мирной заводи и может брать в свидетели Небеса, столь к нему неблагоприятные, рядиться в тогу своей незадачи и с притворно-скорбной миной достойно терпеть горькую судьбину, которая написана ему на роду. Пусть другие несут бремя управления этим строптивым народом! Посмотрим, удастся ли это им лучше, чем ему...

– Куда вы отвезете меня, мой кузен? – спросил он.

– В Бордо, дорогой сир, я предоставлю вам прекрасный отель, вы там не будете ни в чем терпеть нужды и можете устраивать празднества, чтобы развлечься, пока не договоритесь с моим отцом.

– А будет он рад пленному королю? – осведомился Иоанн II, боясь, как бы не пострадало его величие.

Ах, почему на рассвете нынешнего дня в Пуатье он не принял те условия, которые привез ему я от принца Уэльского? Ну где же видано, чтобы король, который поутру мог получить все, не обнажив меча, мог установить свой закон на четвертой части своего государства, просто поставив свою подпись и скрепив своей печатью договор, который предлагал ему обложенный со всех сторон неприятель и подписать который он отказался... к вечеру попал в плен!

Просто «да» вместо «нет». Непоправимый шаг! Подобный шагу графа д’Аркура, поднявшегося по лестнице Руанского замка. Жан д’Аркур поплатился за этот шаг своей головой. А тут вся Франция на грани гибели.

Но самое несправедливое, самое удивительное, что этот нелепый король, с непостижимым упрямством сам делающий все себе во вред и не особенно-то любимый до Пуатье, вскоре стал – только потому, что потерпел поражение,– чуть ли не кумиром, достойным жалости и любви своего народа, части своего народа. Он, мол, Иоанн Добрый, он – Иоанн Храбрый...

И все это началось с ужина у принца Уэльского. Тогда как все они еще утром дружно попрекали этого короля, ввергнувшего их в беду, сейчас бароны и пленные рыцари вдруг стали превозносить его мужество, его великодушие и все такое прочее. Таким манером они, побежденные, могли жить с чистой совестью и гордой миной. А когда они возвратятся домой, обескровив семьи, обескровив своих вилланов, внесших выкуп за сеньоров, огромный выкуп, уж поверьте мне, они будут еще чехвалиться: «Вы же не были, как был я, бок о бок с нашим королем Иоанном!» Ох и порасскажут же они про Пуатье...

В Шовиньи дофин, сидевший за невеселым ужином в обществе своих братьев, имея в своем распоряжении всего пяток слуг, узнал, что отец его жив, но попал в плен.

– Теперь править вам, ваше высочество,– сказал ему Сен-Венан.

Ни разу во все времена еще не бывало, во всяком случае поскольку знаю я, чтобы восемнадцатилетний принц брал в свои руки кормило власти при столь плачевных обстоятельствах. Отец в плену, после поражения поредели ряды знати; две неприятельские армии на территории страны, ибо Ланкастер все еще стоял лагерем на том берегу Луары; большинство провинций разорено; казна пуста; советники корыстолюбивы, враждуют между собой и ненавидят друг друга; зять в заточении, но сторонники его уже действуют, уже подняли голову; раздираемую страхом столицу подстрекает к смуте горстка тщеславных горожан... Добавьте к этому, что юный дофин был хил здоровьем и что его поведение на поле боя вряд ли принесло ему славу храбреца.

В тот же вечер в Шовиньи он решил возвратиться как можно скорее в Париж. Но тут Сен-Венан спросил его:

– Как следует, ваше высочество, именовать вас тем, кто будет обращаться к вам?

На что дофин ответствовал:

– Именовать так, как положено, Сен-Венан, так, как указал мне Господь: главный наместник государства.

Воистину мудрые слова...

С тех пор прошло три месяца. Ничего еще окончательно не потеряно, но и не похоже, чтобы положение улучшилось. Наоборот. Франция разгромлена. А мы с вами через неделю или даже меньше будем уже в Меце, но, признаться откровенно, я не совсем понимаю, какой толк может из этого получиться, разве что для самого императора, и какое великое дело можно там решить, коли в переговорах будет участвовать наместник государства, а не сам король, и папский легат, но не сам Папа?

Знаете, что мне только что сказали? Погода стоит такая мягкая и такая теплынь в Меце, «где поджидают более трех тысяч правителей, прелатов и сеньоров, что, если теплые дни еще продержатся, император устроит рождественский ужин на свежем воздухе, в крытом саду.

Обедать на Рождество в саду, да еще в Лотарингии,– это тоже вещь неслыханная!

Примечания

1

Во имя Отца... святого... (лат.)

(обратно)

2

Фактически, тем самым (лат.).

(обратно)

3

Достопочтенный брат (лат.).

(обратно)

4

Возлюбленный сын (лат.).

(обратно)

5

Ты миропомазанный на веки вечные... (лат.)

(обратно)

6

Лэгль (l’aigle) – орел (фр.).

(обратно)